Оставить отзыв
Бурденко Николай Иосифович Под покровом снега
cover image is here?
Отметки

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий

  • Бурденко Николай Иосифович
    Э Л Е Г И Я У родника на опушке ютился лесник в избушке. Днём лес оберегал и на грибников взирал. Люди из лесу проходили, воды испить просили. Лишь одна гордо проходила, пить не просила. Ласково на лесника голубые глазёнки косила. Как-то раз не спросясь, сразу к роднику подалась. Попив воды, вернулась, по сторонам оглянулась. «Знаю, днём лес охраняешь, далее - как коротаешь?» «Лес да дом, так и живём», - пошутил лесник Пахом. « Как зовут?» - Пахом изрёк. «Дуськой батюшка нарёк». «Домом, или как живёшь: сеешь, пашешь, жнёшь?» «С матушкой больной да коровой старой и худой. А ты откуда - кто такой, здесь жил старик седой?»- Дуська устроила допрос, убрав со лба клок волос. «Можно - буду приходить? Будем о жизни говорить». «Скажи тебе сколько лет? Жду правдивый ответ…» «Скажу, но без огласку: шестнадцать было в пасху». Не ведая, как любовь кралась, и она в неё попалась. По лету Дуська редко ходила, а осенью зачастила. Летела, мотая косой, ноги мочила утренней росой. Гонимая чувствами любви, счастье ждало впереди. В объятиях его замирала, что любит её, она знала. С деревьев лист облетел, всё чаще снежок летел. Стали о свадьбе говорить, дабы одной семьёй жить. Узнав о свадьбе, старуха-мать стала пуще хворать. Оттого начала страдать - нечего в приданое дать. Перед смертью пришла сила, встала и благословила. А под рождественский пост унесли матушку на погост. Поп панихиду отслужил, гривенник в карман положил. Тризну правили всем селом, часто ходила и божий дом. Дуся слезами обливалась: нет матушки, одна осталась. В отчем доме жить не могла, в миг вещи в узел собрала. Взяв корову и не взирая, на сором, пошла к Пахому в дом. Радости Пахома не было конца, на руках занёс с крыльца. Лесник обет держал, вожделеньем Дуську не домогал. А в канун к Нового года подул ветер, испортил погоду. Метель кружила и свистала, в окна охапками снег кидала. Пахом в углу что-то чинил, одним глазом за ней следил. Дуся у печи хлопотала и с суженого глаз не спускала, В тот день стряпня удалась, сели за стол Богу молясь. Пожелав здоровья, выпили вина, эликсир любви и сна. К концу трапезы оба зарделись, их страсти разгорелись. Дуся долго ждать не стала, подойдя, обвив шею, сказала. Нежно озирая ласковым взором: «Ты мне послан богом, Девичества вовсе мне не жаль, лишь убери с лица печаль. Коль наречены друг другу, бери и люби меня, как супругу!» Вьюга кроны леса закачала, кружа в миг молодых обвенчала. Их уста и плоть слились, от блаженства в небеса вознеслись. На любовь двое суток дали боги, на сластолюбие они строги. Так чета пылко плоти обнимали и в любви ребёночка зачали. В те дни они думать не могли, что боги его на смерть обрекли. Будним днём в обход собрался, долго жену целуя, прощался. «Пахом, не ходи, - просила Дуся, - одной страшно, боюсь я. Смотри далеко не заходи, к ужину буду ждать, приходи». Лесник ушел, у леса оглянулся, больше домой не вернулся. В муках неделю прождала, за помощью в деревню пошла. Мужики из артели собрались, оседлав коней, в лес подались. Первые сутки по краю искали, на вторые - останки отыскали. По одежде и ружью мужик сказал: «Пахома шатун задрал». Его рядом с матерью схоронила, сутки дико на могиле выла. Жить на опушке не смогла, забрав добро, корову домой пришла. Так гонимая судьбой, поделила участь меж невестой и вдовой. Волей рока себя в траур облачила, душу заживо похоронила. Угрюмая была на работе, затем шла на погост - вся в заботе. Зима прошла, весна настала, тяжела, нервна и сонлива стала. В селе бабы шептаться стали, по походке, брюхатой признали. Как-то проснувшись во вдовью ночь, отошла от дома прочь. Положила руки на живот и не поняла, отчего он у неё растёт. Подумала, а минуту спустя поняла: под сердцем носит дитя. Дитя прошлой и страстной любви, дитя счастья двойной крови. Тот день запомнила до старости, чуть не заплясала от радости. Вспомнила Пахома, взгрустнула, вошла в дом, легла и уснула. В ту ночь приснился сон, голос молвил: «Сына назови Мирон». Встала на заре и пошла к старухе, к знатной в деревне повитухе. «Давно жду, встречи нашей искала, пришла - знать, время настало. Уж полсрока, как я погляжу, сыночка родишь, так тебе скажу. По деревне слухи слыли: Что с лесником невенчано жили?» «Так вышло после маминой смерти, одна боялась, попутали черти». «Посему сходи в Божий храм, батюшка научит, как замолить срам»,- Напутствовала повитуха вдовицу, провожая Дуську на улицу. И вот в одно воскресенье на коленях замаливала прегрешенье. И батюшка сказал: «Молись, негоже дитя в грехе и трауре носить». После моления в храме сняла траур с бледного лица и расцвела Засим она стала счастливая ходить, нежно об отце сыну говорить: «Ты будешь сильный и пригожий, знаю, на отца будешь похожий. Не бойся, мы не пропадём, да мы лучше всех с тобой заживём!»- Ходила так, не считая дней и в срок, как вдруг что-то ткнуло в бок. Мостясь, ребёнок долго дрался: «Ах, озорник, ты куда собрался?- Спросила Дуська про себя – «Я счастлива, сынок, и люблю тебя! Уж скоро увидишь свет Божий, силой с Муромцем будешь схожий. Всё лето в артели трудилась, сынку тряпьё покупала, не скупилась. В работе ни от кого не отставала, а на Сергия - спина болеть стала. Артельщики сказали: «Судьбу не искушай, молодица, домой ступай. Роди и взрасти нам крепкого косаря, младого красавца, богатыря». Так Дуська с артелью простилась, повязав спину, домой притащилась. Два дня места не находила, на третий повивальную бабку пригласила. Она, ощупав, велела лечь, а соседке поставить воду и зажечь печь. «Роженице и дитю тепло нужно, а от любопытных и детей завесь окно. Сама у образов склонилась, взяв икону и шепча, над Дусей молилась. Прочитав молитву, дала икону целовать. «Теперь с богом давай рожать, Ты не бойся и долго не томись, не торопись, а хорошенько соберись, Выбери момент и сильно напрягись, теперь же на лавке удобно уложись». «Едва Дуська на лавке удобно легла, как тут же со стоном сына родила. Повитуха, обрезав и завязав пупок, подняла его высоко под потолок, , И от слабого повитухного шлепка сын подал голос из-под потолка. Увидев сына, обессиленная мать протянула руки, чтобы его взять. «Счастье моё,- в слезах Дуся шептала,- что на отца будет схож, я знала». «Лежи пока и спокойна будь, сейчас укутаю и положу тебе на грудь. Ощутив живой комочек на груди, обняла и сказала: «Ты строго не суди, В гибели отца нет моей вины, а пока расти спи и смотри сказочные сны. А как подрастёшь и в школу пойдёшь, там многому научишься – поймёшь». С того дня окружила сына заботой, справлялась дома и с тяжкой работой. Шли годы, быстро подрос Мирон, и в означенный год в школу пошел он. Учился Мирон так-сяк, рос и мужал, в игры играл, себя в обиду не давал. Дуська же как цветок расцвела, красивые формы тела обрела. Иные уж глаз на неё положили, не раз сватать с подарками приходили. Она всех отвергала культурно, говорила: «Мне замужество не нужно. Я Пахому буду до гроба верна, выучу сына, женю и буду жить одна». Не напрасно были сказаны слова, в селе хорошая о ней шла молва. Между тем окончил школу её «карапуз», уехал в город и поступил в ВУЗ. В первый год он матери часто писал, летом в деревне работал и отдыхал. По мере взросления - отдалялся, подрабатывал, денег просить стеснялся. Дуся страдала, боялась за Мирона, ночами выла и просыпалась от стона. А в доме казалось холодно, пусто, даже в постели было зябко и грустно. Он, как и все молодые, жил-учился, прошло шесть лет, отлично защитился. Зоотехником в деревню возвратился, долго не думая на зазнобе женился. И под Новый год свадьбу сыграли в деревне, кто хотел, все до утра гуляли. А Евдокия с седой прядью волос у сосны грезила, вытирая слёзы и нос, Радовалась: «Сын вышел весь в отца, статью, походкой, в одном два лица! И зачем дети хотят в свой дом перейти? Как мне старческий покой обрести? Ни к чему мне покой и уют, стара стала, теперь уж замуж не возьмут». Так она думала, с морщинами у виска: «Да и немощь уж теперь близка. Сорок лет - бабий век, нечего ждать. До ягодки, ещё пять лет коротать». Лишь в торце стола сосед-мужик не думал так, глядя на её чудный лик.
    9 февраля 2018 г. 19:50
  • Бурденко Николай Иосифович
    Э Л Е Г И Я У родника на опушке ютился лесник в избушке. Днём лес оберегал и на грибников взирал. Люди из лесу проходили, воды испить просили. Лишь одна гордо проходила, пить не просила. Ласково на лесника голубые глазёнки косила. Как-то раз не спросясь, сразу к роднику подалась. Попив воды, вернулась, по сторонам оглянулась. «Знаю, днём лес охраняешь, далее - как коротаешь?» «Лес да дом, так и живём», - пошутил лесник Пахом. « Как зовут?» - Пахом изрёк. «Дуськой батюшка нарёк». «Домом, или как живёшь: сеешь, пашешь, жнёшь?» «С матушкой больной да коровой старой и худой. А ты откуда - кто такой, здесь жил старик седой?»- Дуська устроила допрос, убрав со лба клок волос. «Можно - буду приходить? Будем о жизни говорить». «Скажи тебе сколько лет? Жду правдивый ответ…» «Скажу, но без огласку: шестнадцать было в пасху». Не ведая, как любовь кралась, и она в неё попалась. По лету Дуська редко ходила, а осенью зачастила. Летела, мотая косой, ноги мочила утренней росой. Гонимая чувствами любви, счастье ждало впереди. В объятиях его замирала, что любит её, она знала. С деревьев лист облетел, всё чаще снежок летел. Стали о свадьбе говорить, дабы одной семьёй жить. Узнав о свадьбе, старуха-мать стала пуще хворать. Оттого начала страдать - нечего в приданое дать. Перед смертью пришла сила, встала и благословила. А под рождественский пост унесли матушку на погост. Поп панихиду отслужил, гривенник в карман положил. Тризну правили всем селом, часто ходила и божий дом. Дуся слезами обливалась: нет матушки, одна осталась. В отчем доме жить не могла, в миг вещи в узел собрала. Взяв корову и не взирая, на сором, пошла к Пахому в дом. Радости Пахома не было конца, на руках занёс с крыльца. Лесник обет держал, вожделеньем Дуську не домогал. А в канун к Нового года подул ветер, испортил погоду. Метель кружила и свистала, в окна охапками снег кидала. Пахом в углу что-то чинил, одним глазом за ней следил. Дуся у печи хлопотала и с суженого глаз не спускала, В тот день стряпня удалась, сели за стол Богу молясь. Пожелав здоровья, выпили вина, эликсир любви и сна. К концу трапезы оба зарделись, их страсти разгорелись. Дуся долго ждать не стала, подойдя, обвив шею, сказала. Нежно озирая ласковым взором: «Ты мне послан богом, Девичества вовсе мне не жаль, лишь убери с лица печаль. Коль наречены друг другу, бери и люби меня, как супругу!» Вьюга кроны леса закачала, кружа в миг молодых обвенчала. Их уста и плоть слились, от блаженства в небеса вознеслись. На любовь двое суток дали боги, на сластолюбие они строги. Так чета пылко плоти обнимали и в любви ребёночка зачали. В те дни они думать не могли, что боги его на смерть обрекли. Будним днём в обход собрался, долго жену целуя, прощался. «Пахом, не ходи, - просила Дуся, - одной страшно, боюсь я. Смотри далеко не заходи, к ужину буду ждать, приходи». Лесник ушел, у леса оглянулся, больше домой не вернулся. В муках неделю прождала, за помощью в деревню пошла. Мужики из артели собрались, оседлав коней, в лес подались. Первые сутки по краю искали, на вторые - останки отыскали. По одежде и ружью мужик сказал: «Пахома шатун задрал». Его рядом с матерью схоронила, сутки дико на могиле выла. Жить на опушке не смогла, забрав добро, корову домой пришла. Так гонимая судьбой, поделила участь меж невестой и вдовой. Волей рока себя в траур облачила, душу заживо похоронила. Угрюмая была на работе, затем шла на погост - вся в заботе. Зима прошла, весна настала, тяжела, нервна и сонлива стала. В селе бабы шептаться стали, по походке, брюхатой признали. Как-то проснувшись во вдовью ночь, отошла от дома прочь. Положила руки на живот и не поняла, отчего он у неё растёт. Подумала, а минуту спустя поняла: под сердцем носит дитя. Дитя прошлой и страстной любви, дитя счастья двойной крови. Тот день запомнила до старости, чуть не заплясала от радости. Вспомнила Пахома, взгрустнула, вошла в дом, легла и уснула. В ту ночь приснился сон, голос молвил: «Сына назови Мирон». Встала на заре и пошла к старухе, к знатной в деревне повитухе. «Давно жду, встречи нашей искала, пришла - знать, время настало. Уж полсрока, как я погляжу, сыночка родишь, так тебе скажу. По деревне слухи слыли: Что с лесником невенчано жили?» «Так вышло после маминой смерти, одна боялась, попутали черти». «Посему сходи в Божий храм, батюшка научит, как замолить срам»,- Напутствовала повитуха вдовицу, провожая Дуську на улицу. И вот в одно воскресенье на коленях замаливала прегрешенье. И батюшка сказал: «Молись, негоже дитя в грехе и трауре носить». После моления в храме сняла траур с бледного лица и расцвела Засим она стала счастливая ходить, нежно об отце сыну говорить: «Ты будешь сильный и пригожий, знаю, на отца будешь похожий. Не бойся, мы не пропадём, да мы лучше всех с тобой заживём!»- Ходила так, не считая дней и в срок, как вдруг что-то ткнуло в бок. Мостясь, ребёнок долго дрался: «Ах, озорник, ты куда собрался?- Спросила Дуська про себя – «Я счастлива, сынок, и люблю тебя! Уж скоро увидишь свет Божий, силой с Муромцем будешь схожий. Всё лето в артели трудилась, сынку тряпьё покупала, не скупилась. В работе ни от кого не отставала, а на Сергия - спина болеть стала. Артельщики сказали: «Судьбу не искушай, молодица, домой ступай. Роди и взрасти нам крепкого косаря, младого красавца, богатыря». Так Дуська с артелью простилась, повязав спину, домой притащилась. Два дня места не находила, на третий повивальную бабку пригласила. Она, ощупав, велела лечь, а соседке поставить воду и зажечь печь. «Роженице и дитю тепло нужно, а от любопытных и детей завесь окно. Сама у образов склонилась, взяв икону и шепча, над Дусей молилась. Прочитав молитву, дала икону целовать. «Теперь с богом давай рожать, Ты не бойся и долго не томись, не торопись, а хорошенько соберись, Выбери момент и сильно напрягись, теперь же на лавке удобно уложись». «Едва Дуська на лавке удобно легла, как тут же со стоном сына родила. Повитуха, обрезав и завязав пупок, подняла его высоко под потолок, , И от слабого повитухного шлепка сын подал голос из-под потолка. Увидев сына, обессиленная мать протянула руки, чтобы его взять. «Счастье моё,- в слезах Дуся шептала,- что на отца будет схож, я знала». «Лежи пока и спокойна будь, сейчас укутаю и положу тебе на грудь. Ощутив живой комочек на груди, обняла и сказала: «Ты строго не суди, В гибели отца нет моей вины, а пока расти спи и смотри сказочные сны. А как подрастёшь и в школу пойдёшь, там многому научишься – поймёшь». С того дня окружила сына заботой, справлялась дома и с тяжкой работой. Шли годы, быстро подрос Мирон, и в означенный год в школу пошел он. Учился Мирон так-сяк, рос и мужал, в игры играл, себя в обиду не давал. Дуська же как цветок расцвела, красивые формы тела обрела. Иные уж глаз на неё положили, не раз сватать с подарками приходили. Она всех отвергала культурно, говорила: «Мне замужество не нужно. Я Пахому буду до гроба верна, выучу сына, женю и буду жить одна». Не напрасно были сказаны слова, в селе хорошая о ней шла молва. Между тем окончил школу её «карапуз», уехал в город и поступил в ВУЗ. В первый год он матери часто писал, летом в деревне работал и отдыхал. По мере взросления - отдалялся, подрабатывал, денег просить стеснялся. Дуся страдала, боялась за Мирона, ночами выла и просыпалась от стона. А в доме казалось холодно, пусто, даже в постели было зябко и грустно. Он, как и все молодые, жил-учился, прошло шесть лет, отлично защитился. Зоотехником в деревню возвратился, долго не думая на зазнобе женился. И под Новый год свадьбу сыграли в деревне, кто хотел, все до утра гуляли. А Евдокия с седой прядью волос у сосны грезила, вытирая слёзы и нос, Радовалась: «Сын вышел весь в отца, статью, походкой, в одном два лица! И зачем дети хотят в свой дом перейти? Как мне старческий покой обрести? Ни к чему мне покой и уют, стара стала, теперь уж замуж не возьмут». Так она думала, с морщинами у виска: «Да и немощь уж теперь близка. Сорок лет - бабий век, нечего ждать. До ягодки, ещё пять лет коротать». Лишь в торце стола сосед-мужик не думал так, глядя на её чудный лик.
    9 февраля 2018 г. 19:44
Внимание! Фотоконкурс!