Оставить отзыв
Бурденко Николай Иосифович Двадцать пять лет ностальгии "СМЯТЕНИЕ"
cover image is here?

В этом романе описывается жизнь зажиточной семьи хуторян - Карабут, в лихие годы коллективизации, бросили свой хутор, живность и добро сбежали, и метались по стране в поисках пристанища. Встретив старого священника, который посоветовал бежать в Иран, что они и сделали. Во второй книге ЧУЖБИНА автор описывает жизнь этой семьи, приведшая к распаду, т. е. семья разбежалась по странам мира. III книга в работе, выйдет в 2017 году.

Отметки

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий

  • Бурденко Николай Иосифович
    Николай Бурденко Двадцать пять лет ностальгии РОМАН КНИГА ПЕРВАЯ Смятение Бийск Издательский дом «Бия» 2012 ББК 84 (2Рос=Рус) 6-5 Б 90 Б 90 Бурденко Н.И. Двадцать пять лет ностальгии [Текст] : роман / Н.И. Бурденко. – Бийск : Издательский дом «Бия». – 2012. – 195 с. В трилогии «Двадцать пять лет ностальгии» разворачиваются трагедии двух семей в разных регионах России. Одна семья в период раскулачивания сры-вается с насиженного хутора в смятении, дабы не попасть под карающий меч революции. После долгих мытарств по стране не находит иного выхода, чем бежать за границу – семьёй в семь человек. Иная судьба сложилась у Иосифа, сына управляющего банком. После смерти матери шестнадцатилетним парнем в 1918 году он ушёл искать счастья. Оказался в Одесском порту учеником слесаря, затем водителем. Получил направление от КСМУ на обучение деревенских детей грамоте, а попал в Александровский уездный КСМУ. При поездке по учёту и привлечению в ряды был захвачен бандой в плен, при пытках дважды выводили на расстрел, но остался жив. В нэпманские времена подружился с бывшим белогвардейским офицером, у которого была своя машина, на ней возили грузы по стране. С завершением НЭП машину оставили у исполкома г. Баку и уехали в Ашхабад. Там познакомился с девушкой-мулаткой, подали заявление в ЗАГС, но свадьба не состоялась – девушку убили. С горя Иосиф запил, а напарник, давно вынашивавший мечту бежать в Персию, зная, что Иосиф владеет персидским и азербайджанским языками, в опьянении перевёл его в Персию, где он прожил двадцать пять мучительных лет. Но об этом во второй книге. ISBN 978-5-903-042-72-2 © Н.И. Бурденко, текст, 2012. © Издательский дом «Бия», 2012. Роман-трилогия посвящается моим родителям, Мерцаловой Л. Н., братьям и детям Бия несла свои величественные и спокойные воды, поблёскивая крохотными солнечными зайчиками, а иногда более крупными от дуновения лёгкого ветерка, который нарушал её покой. Создавая небольшие волны, которые, с лёгким плеском ласково накатываясь, лобзали покатые песчаные берега, торопливо сбегали назад, уно-сясь вдаль и навеки прощаясь, – на мгновенье эти берега были близкими и родными. В унисон плеску волн вечнозелёный сосновый бор, находив-шийся на высоком правом берегу, покачивая вековыми макушками и слегка помахивая лапами, наполнял воздух слабым запахом смо-лы и ароматом сосновой хвои, тем самым создавая негу и блажен-ную для лета прохладу и уют. А слабый, еле уловимый прощальный шелест-шёпот, иногда переходящий в слабый свист, приводил Бию в состояние эйфории. В такой момент река, слегка вздымая волны и отражая попадавшие на них лучи солнца, которые обсыпали бор мириадами прощальных солнечных зайчиков, и та так же в унисон, но еле слышимым на слух плеском волн шептала: «П-п-р-ро-ощ-ща-ай», с грустью поглядывая на извилистую изумрудно-зелёную прибрежную ленту бора, которая на протяжении веков волновала её воображение. Крохотный же бор, оставшийся от когда-то первозданного ди-кого ленточного леса, тянувшегося до самого истока Бии – Телец-кого озера, по преданию долгожителей города, уцелел в связи с тем, что один из купцов города Бийска купил участок леса, в котором построил двухэтажный рубленый дом в стиле русского деревянного зодчества девятнадцатого века для своей возлюбленной. В порывах нежного исступления и попоек в кругу близких друзей, купец свою пассию нежно называл «красотка» и, периодически наведываясь, занимался прелюбодеяниями. Из тех же стародавних источников, которые бурлили в народе, долгожители донесли до наших дней название – «дача-Красотка». Однако никто не брался сказать наверняка, почему её так стали называть, то ли из-за красоты зазнобы, то ли из-за великолепия двухэтажного небольшого особняка, украшенного ажурными и замысловатыми узорами, выпиленными из хорошо обработанных дощечек и разукрашенными в яркие краски. А в целом особняк, обращённый фасадом к реке, выглядел бело-голубым на фоне зелёного леса, гармонируя с клочком природы. Вернее всего, эта красота и послужила основой для названия дачи. После революции купец сбежал, а куда подевалась кокотка, никто не ведал. Более о даче не вспоминали, поскольку любовная интрига закончилась с бегством купца, кутилы и ловеласа. В начале тридцатых годов примерно в километре от бора, о ко-тором идёт речь, начали строить сахарный завод, вырубая дикий сосновый лес, ошкуривая, распиливая и используя древесину как строительный материал для подсобных помещений завода. Парал-лельно со строительством цехов завода здесь, вплотную с бывшим купеческим участком, занятым бором, стали прирастать дома и бараки для рабочих завода. Таким образом, этот клочок флоры остался островком дикой природы рядом с посёлком сахарного завода и стал словно парк, в который во все времена года приходили пожилые пары, вели бесе-ды, вспоминали о прошлом; молодые влюблялись, в обнимку про-гуливаясь, делали предложения, клялись в верности до гроба. Мно-гие парни и девушки этого посёлка, впервые поцеловавшись в ти-хом шелесте сосновых крон, слышали мажорную мелодию любви, получая от бора таинства и благословения, и становились счастли-выми семьями до смертного одра. А более легкомысленные пары по вечерам приходили, подыскивая укромный уголок для утехи и наслаждения; прячась за деревьями и кустами от посторонних глаз, обнимались, сливаясь воедино, целовались до умопомрачения и никак не хотели уходить из сени благодатного бора, в которой со-единялись их тела, находя гедонизм в плоти. Иногда почти у самого обрыва реки в летние воскресные дни устраивали коллективные пикники, после употребления горячительного спускались по отлогой размоине к берегу, у водокачки, и с бывшего затопленного ледокола (до сих пор не могу понять, почему это затопленное сооружение наподобие сруба с гладкой крышей называли - ледоколом) прыгали в Бию, остужая горячие тела. Ближе к вечеру голосистые певуньи таких компаний затягивали любимую песню сахарнозаводских рабочих – «Скатилось колечко»; тут же мужики своими басами подхватывали, и тогда песня разносилась на всю округу. Инженеры и деловые люди, прогуливаясь, дискутировали: о политике и литературе, о кинофильмах и делах завода, порой ста-новясь друг другу ярыми оппонентами в поисках зерна истины. Со временем дача обветшала, поскольку никто в ней не жил и за ней не присматривал; надо сказать, набожные старухи и мораль-но воспитанные люди, невзирая на дальность времён, презирали эту дачу и называли её не «дача-Красотка», а не иначе, как «дача раз-врата». Так потихоньку этот особняк грабили, растаскивая по частям, и на момент описания стоял лишь полусгнивший сруб, от былой кра-соты и следа не осталось. В этом самом бору на краю высокого обрывистого песчаного берега под вековыми соснами, на толстой доске, прибитой между двумя соснами, сидела немолодая пара, созерцая противоположный зелёный берег. В отличие от правого берега левый был настолько низок, что в весенние паводковые времена его затапливало, а после схода талых вод он покрывался травой, образуя неописуемой кра-соты зелёный луг, на который можно было часами любоваться, не отрывая глаз. Жители левобережья с близлежащих домов пригоняли туда скотину на выпас. Конечно, со стороны жалко было смотреть, как скотина топчет этот луг. За лугом проходила автострада в направ-лении курорта «Белокуриха», и сразу после автострады начинался густой тёмно-зелёный хвойный лес. Вот эту красоту реки и природу Алтая впитывала в свой изголодавший взор после полупустынных и солончаковых ландшафтов Ирана чета Бурденко, сидевшая на берегу. Они, вместе прожившие двадцать четыре года и вырастив-шие четырёх сынов, вместе с которыми прошли муки ностальгии, сейчас вспоминали весь пройденный путь и были наконец спокойны за будущее сынов, перед которыми были распахнуты все двери на их длинном и счастливом пути. – Ты о чём задумался, отец? – так жена называла мужа, Иосифа Степановича, а он, в свою очередь, называл её «мать», в действительности же её величали Анастасией Антоновной. – Сижу, смотрю и думаю, насколько наши судьбы похожи на эти реки: Бию, которая вытекает из Телецкого озера и несёт свои воды около трёхсот километров – до слияния с Катунью. А исток другой находится отсюда более чем за шестьсот километров у Ка-тунского ледника на южном склоне горы Белуха; а сливаясь здесь, они превращаются в одну большую сибирскую реку – Обь, которая потом несёт эти воды за три тысячи шестьсот пятьдесят километров в Обскую губу Карского моря, далее в Северный ледо-витый океан. – Ничего понять не могу, причём здесь реки и мы? – сказала Анастасия, недоумённо поглядывая на мужа. – Я говорю языком Эзопа. Смотри, прямо там, за рекой, дорога, а за ней бор, а за ним и правее километрах в пятнадцати течёт река Катунь под углом тридцать пять градусов к Бие – это как раз перед слиянием. И как нам уже рассказывали, недалеко отсюда, в девят-надцати километрах от Бийска, они сливаются в одну, как ты зна-ешь, – Обь! – после этих слов Иосиф поднялся и вытянул правую руку вперёд, показывая, в каком направлении необходимо смот-реть. – А теперь позволь спросить, откуда ты ушла в Персию? – Из России, – ответила Анастасия. – Я тоже из России, а где встретились и поженились? – В Персии, в городе Боруджерд. – Значит, мы жили в одной стране, как и эти две реки тоже в одном в Алтайском крае берут начало, но только в разных точках. А сливаются здесь, в этом же Алтайском крае, а это значит, что когда мы поженились – мы слились в семью! Единственное наше отличие от этих рек – мы слились за пределами Советского Союза. – Так вот вы где прячетесь от нас? – услышали у себя за спиной Иосиф и Анастасия знакомые голоса друзей. – И о чём вы здесь воркуете? – в один голос спросили супруги Селищевы. – Мне пришла аллегоричная мысль, как наши судьбы похожи на эти две реки, – ответил Иосиф и коротко объяснил суть. Александр Васильевич и Клавдия Петровна – чета – опять же вдвоём воскликнули: – Как это романтично, расскажите нам – это весьма интересно! А то два года, как вы приехали и мы с вами знакомы, а вы ничего нам не рассказывали про Иран. Это очень интересно – услышать об исторически богатой и когда-то грозной и значимой азиатской стране Персии, а главное – от очевидцев, проживших в ней столько лет! – Хорошо, расскажем! Потому что завтра ровно два года, как мы приехали в Союз. А сейчас пойдёмте к нам, там, за чашечкой кофе и чая, мы подробно опишем, кем мы были в России и что по-будило нас бежать за границу, а уж потом – наши странствия по Ирану. Долго не думая, все вчетвером отправились по переулку Спеко-ва в дом, где и жили бывшие. ГЛАВА I В квартире они расположились вокруг овального, приличной величины стола, где вскорости появился чай, кофе по-турецки, конфеты и всякая выпечка, на что Анастасия Антоновна была великая умелица. – Только рассказывать будем по очереди, потому что я пере-плывала водную границу с отцом и матерью, двумя братьями и двумя сестрами, а Иосиф где-то перешёл сухопутную границу, – сказала Анастасия, усаживаясь за стол. – Как вам удобно, так и рассказывайте, горю желанием услы-шать, наверно это жутко интересно! – ответила Клавдия Петровна. – Пожалуй, начну со своей короткой биографии, чтобы в даль-нейшем меньше возникало вопросов, – сказала Анастасия Анто-новна, глубоко вздохнув, после чего села и начала свой рассказ. – Родилась я в тысяча девятьсот двенадцатом году третьей дочерью в семье зажиточного хуторянина с весьма суровым и властным характером Антона Семёновича Карабут. Невзирая на свой средний рост и кавалерийские ноги, но с довольно хорошо атлетически сложенной фигурой, он был очень сильным и выносливым, пятипудовые мешки мог таскать длительное время, а пышная чёрная шевелюра и едкие чёрные глаза придавали ему такую суровость, что от одного его взгляда шёл мороз по коже. Судя по темпераменту и внешнему облику, отец больше напоминал цыгана или турка. Кстати, фамилия Карабут интерпретируется в переводе с тюркского языка и небольшим сокращением «кара-бут» – чёрная туча или чёрное дерево. В противоположность отцу, мать, Елена Давыдовна, в девиче-стве Гнояная, была очень спокойная: нежная, ласковая, небольшого роста, пышная, что делало её настоящей матроной. Когда она рас-пускала свою чёрную длинную косу, которая свисала ниже ягодиц, то эта коса оттягивала голову назад, а так мама каждое утро заплетала и закручивала косу сзади на голове. Её большие серые глаза, встроенные природой в красивое белое лицо, всегда ласково смотрели на детей – манили к себе и одновременно придавали лицу кротость и миловидное выражение. Уместно будет отметить: в молодости она была стройна и настолько красива, что начиная с её пятнадцати лет с близлежащих сёл и городов такие же помещики, как и их семья, и даже купцы засылали сватов, которым из-за воз-раста отказывали, а в восемнадцать лет она сама выбрала отца. В семье нас было шестеро детей. Старшая – Пелагея, среднего роста и полноты, вся в веснушках, была своеобразно умна и очень тактична, с маленьким круглым лицом, рыжеватыми волосами и бегающими карими глазами. За ней – Татьяна; округлая фигуркой, она всегда что-то жевала, в период качания мёда бегала на пасеку и кружками пила мёд. Училась не очень, за что ей часто попадало, была хитра и ленива да ещё и себе на уме. Третьей была я, описывать себя не буду, поскольку я перед вами, и вы хорошо узнали меня за период нашего общения. Следом за мной – Александра, мы с ней настолько похожи и ростом, и лицом, и даже характером, невзирая на то, что она на год моложе меня, а засим не буду описывать и характеризовать. Единственное, чем она отличалась от меня, так это влюбчивостью; она постоянно грезила после того, как тайком от родителей прочитывала какой-нибудь роман. И стоило появиться у нас каким-либо молодожёнам, как она тут же прилипала к молодой со своими вопросами о любви и близости с мужчиной. Старший из моих братьев – Геннадий, всегда спокойный, по-корный и учтивый к родителям, но задумчивый, ростом чуть выше среднего, худощавый; лицо чистое, вытянутое и с большим носом. Младший брат – Иван, он же – последний в нашей семье, противо-положность всем нам по темпераменту – сангвиник в полном соот-ветствии. Внешностью он был копия наш отец – девяносто процен-тов. Лишь юмор, молодость и деспотизм отличали его от отца. Жили мы обособленно на хуторе Бовин, который состоял из трёх семейных усадеб братьев Карабут. Одной из усадеб была наша, вторая – дядьки Василия, третья – дядьки Макара. Между усадьбами было пятнадцать минут хода пешком. Усадьбы располагались вокруг большого проточного пруда, расстояние до него у всех было примерно одинаковое, в нём води-лась рыба к столу. Водоплавающие понемногу кормились тем, что имелось в пруду, и плавали в этой воде; у всех этой птицы было предостаточно. Жили натуральным хозяйством, земли у каждого было по сорок десятин посевных площадей, а может, и больше. Не помню, сколь-ко десятин занимали большой фруктовый сад, пасека, бахча, огород и вся усадьба, в которой разместились дом из шести комнат, амбар, мастерские, конюшня, хлев-коровник, курятник, свинарник и прочие строения. В то время мы имели: пару плугов, бороны, сеял-ку, косилку и установку для обмолота зерна. Были зажиточными. Имели четырех лошадей-пятилеткок, трех коров, несколько телят, свиней с поросятами больше пятнадцати; курам, гусям и уткам счёта не знали, так как им и не вели счёта. Пасека была большая, ульев, наверное, штук пятьдесят, если не больше. И всем этим хозяйством управляли сами – всей семьёй; хочу подчеркнуть, что каждая скотина и участок земли были закреплены за кем-то. К примеру, мы с Таней доили коров и кормили свиней, а из земель за нами был закреплён баштан. Огород за Шурой; Паша хозяйничала по дому под руководством матери, она её готовила к самостоятельной жизни в связи с тем, что та была на выданье. Геннадий ухаживал за лошадьми, а Иван гонял гусей и уток – утром на пруд, вечером обратно. Мать держала домашнюю кухню и контроль над всём и постоянно напоминала, кому что делать, готовила корма для свиней и птицы. Отец занимался рынком и всеми тяжелыми мужскими делами, когда бывал дома. – Выходит, вы были кулаки? – с вопрошающей интонацией в голосе произнёс Александр Васильевич; надо сказать, что, как юрист, в выражениях он не стеснялся. Анастасия Антоновна, уловив в интонации Александра Василь-евича жёлчный вопрос, не стала акцентировать внимание на нём так, как ожидал вопрошавший, но ответ последовал спокойно и незамедлительно: – Да, по тем временам мы считались середняками, и ненавист-ным словом тех времён и мерок нас бы так и назвали. Если бы мы остались на месте, то при раскулачивании, конечно, окрестили бы «кулаками» и отправили бы на Соловки. Через некоторое время, когда гости и хозяин начали приклады-ваться к кофе, хозяйка продолжила повествование с первого дня, когда начались беды в их семье, доведшие до иммиграции. – Мать моя, Елена Давыдовна, в тот день ближе к вечеру начала нервничать, чаще выходить из дома и поглядывать на дорогу, ведшую с нашего хутора в город. Она ждала нашего отца, Антона Семёновича; он на двух подводах повёз продавать зерно в город вместе с братьями, которые тоже везли зерно и кое-какие сельхозпродукты на продажу. Оснований для беспокойства было два: первое то, что после продажи при нём находились деньги – по тем временам большие, он ещё кое-что должен был купить; второе то, что уж очень большая страсть у него имелась до женского пола. Мать догадывалась, что у него в городе водится любовница, которую он непременно навещал по приезду и у которой неоднократно оставался ночевать; после каждой такой поездки приезжал пьяный, жизнерадостный и с сильным запахом женских духов. И каждый раз после таких ночёвок в городе он привозил матери духи, которые, как правило, проливались у него в кармане. Он объяснял это тем, что на фабрике плохо закупорили. Но в тот день он приехал с покупками поздно и без духов для матери, да ещё у калитки громко, чтобы слышали все, кто встречал его, объявил: в городе и стране смута, а большинство её называют революцией. – Анастасия Антоновна, это какой период года был, весна или осень? – попросил уточнить Селищев. – Александр Васильевич, давайте я отвечу вместо супруги, – заговорил отец, – ибо тесть мой не раз рассказывал этот момент, а прикинув время года, получалось, что это была Февральская бур-жуазно-демократическая революция в России семнадцатого года, которая через восемь месяцев и привела к Октябрьской социали-стической революции. А всё из-за того: самодержец наш своим манифестом отказался от престола в пользу своего младшего брата, Великого князя Михаила Александровича Романова, по предложению Государственной думы. А Великий князь Михаил II ответил, мол, если народ на референдуме решит мне отдать престол – тогда я приму эту миссию на себя; в противном случае я отказываюсь от престолонаследия. Вот так Великий князь Михаил II стал од-нодневным царем Всея Руси. Тогда сформировали первый состав Временного правительства, председателем которого был избран Георгий Евгеньевич Львов. В это правительство вошли двенадцать министров, в том числе и Александр Фёдорович Керенский, остальных не буду перечислять, поскольку он играл ключевую роль с марта по ноябрь 1917-го. Важно отметить, что в мае этот орган разогнали и создали первое коалиционное правительство, а в августе уже создали второе коа-лиционное правительство; как в первом, так и во втором председа-телем правительства избирался Керенский и ещё четырнадцать министров, – закончил своё пояснение Иосиф. – Уже совсем поздней ночью пришли дядьки: Василь и Макар, с жёнами, – продолжала Анастасия Антоновна. – Нас, детей, отправили в одну из комнат, чтобы мы не мешали их разговорам и не слышали секреты старших. Сидели долго, о чём-то говорили, спорили, советовались, а тема была одна: как жить дальше и что делать. Остановились на том: сидеть на месте, а там время покажет, только теперь надо копить деньги и скупать золото и всякие драгоценные камни, брильянты, на случай, если придётся бежать! Это я рассказываю со слов матери, которая передала это мне уже в Иране, когда я была замужем за Иосифом, а кое-что – со слов отца, когда он рассказывал таким же беженцам и бедолагам, как и он сам, добровольно создавший эту участь не только себе, но и всей семье, о своей горькой жизни. После того вечера отец с братьями по очереди стали ездить в город узнавать новости, но хозяйство как вели, так и продолжали вести. С города зачастил друг отца – батюшка Ферапонт – привозил новости, а от нас увозил продукты в обмен на золотишко и мелкие камешки. – А где вы учились, если жили так далеко от города? – вдруг спросила Клавдия Петровна. – Осенью после окончания всех сельхозработ приезжал к нам учитель и учил нас грамоте; жил и столовался у нас, а весной уез-жал с началом полевых работ. Отец нас заставлял делать буквально всё, в восемь лет сажал на коня и заставлял вместе с ним пахать. Чуть позже – сено косить, а потом и жито; он сам работал как вол и нас заставлял, да так распределял работы, что всем хватало на целый день, и попробуй не сделать то, что он задал, – выпорет как сидорову козу! Заставлял работать, чтобы не нанимать батраков, иногда, конечно, нанимал двух или трёх, когда был богатый урожай. Зимой, правда, приходили из города, кроме учителя, мастеровые: сапожники, портные и плотники, обшивали всех и ремонтировали инвентарь и прочее. Нанимали и мастеров по ремонту гужевого транспорта, работали и шорники, все эти люди жили и питались у нас за одним столом. Отец зимой занимался реализацией выращенных сельхозпродуктов. В стране шла гражданская война. С началом революции эта часть страны была под гнётом белых генералов: Деникина, Краснова и Шкуро. Через наш хутор неоднократно проходили разные войска, красные приходили и просили накормить солдат или дать продуктов, некоторые оставляли какие-то расписки. Белые приходили как хозяева: одни требовали продукты якобы за то, что защищают нас от красных, другие трактовали по-другому – будто освобождают нас от ига красных. Проходили разные банды, в основном по ночам, как они только себя не величали, и тоже требовали, а чаще – просто отбирали то, что им было нужно. Надо сказать, мой отец был мудрым человеком: когда узнал про революцию, он под большим стогом сена вырыл погреб, постелил и обложил его гудронированным брусом, после чего обмазал растопленным гудроном от влаги и обил рейкой, сделал две вытяжных трубы, замаскировав их в сене. Туда он спрятал мешков сорок пшеницы, двадцать – муки, по бочонку сала, мёду, масла подсолнечного, смальца, мешок соли, сахара и бочку керосина. Всё это он делал с моей матерью, выпроводив нас на это время к тётке по материнской линии, а сами всем запаслись, чтобы мы, дети, не видели и не знали. Там же, на хуторе, пережили продразвёрстку, правда, отобрали много, на посев оставили мало и расписку дали на мизер, мол, по ней получите деньги в банке города, но по этой бумаге отец ничего не получил. Позже, когда мы подросли, отец нам рассказывал: «Как в девятьсот четырнадцатом году началась Первая мировая война, на которую я попал в октябре, – нас несколько месяцев держали в резерве. Когда же попали на передовую, провоевав два месяца с небольшим, в одном из сражений из-за отсутствия боеприпасов на-ша часть была разбита. Много полегло, а раненых и контуженных австро-венгры взяли в плен – это произошло в Сербии. Эта война отобрала у страны почти два с половиной миллиона молодых рабо-тоспособных мужиков, более двухсот тысяч тягла, без которого крестьянин не мог пахать, сеять и жать. Таким образом, крестьян-ское хозяйство лишилось самого главного: молодого крестьянина и тягла, да и рогатого скота; в результате страна недополучила зерна, мяса и прочих сельхозпродуктов. Видя такое положение в стране, царское правительство в шестнадцатом году подтолкнуло к продразверстке, и она была не менее жестокой, чем позже советская. Так что в некоторых губерниях и волостях началась голодовка, это и подтолкнуло народ к недовольству, мятежам и в результате привело к февральской революции». Вот почему некоторые говорили, что советская продразверстка – это вторая. Когда началась новая экономическая политика, нам стало не-много легче жить, правда, налогами обложили приличными, но всё-таки зажили неплохо, поскольку всё можно было продать, а осо-бенно продукты. В связи с этим зерна сеяли меньше, зато овощей и клубней больше, потому как спрос был большой и деньги были быстрые; таким образом у себя на хуторе жили до коллективиза-ции. В 1929 году отец как-то поехал в соседнюю деревню, увидел ужас принудительного создания коллективного хозяйства и понял: теперь этого не избежать и нам – иначе сошлют туда, куда Макар телят не гонял! Едва вернувшись из деревни, отец оседлал коня и поскакал в город, а матери сказал: «Собери одежду и скарб самый необходи-мый и будь готова, как вернусь, сразу уедем в город». Вернувшись из города, послал Пелагею за старшими братьями, которых просил немедленно пройти к нему, а сам запряг две повоз-ки. В скорости подошли Василь и Макар, они ненадолго зашли в дом, о чем говорили, я не знаю, но когда вышли, начали дружно помогать грузить на телеги провиант из тайника, скрытого под сто-гом сена. На вторую телегу погрузили необходимый домашний скарб, одежду и нас – детей; телегу с провиантом отец так нагру-зил, что боялся не довезти до города – оси поломаются, но, как го-ворят, Бог миловал. Выезжая со двора, мы встали, так как вдруг нам преградили дорогу прибежавшие семьи дядек, Василя и Макара, началось долгое прощание, слёзы, уговоры, обещания. В общем, расставание было тяжёлым, очевидно, каждый чувствовал, что уже больше никогда не увидимся. По дороге в город нам встретился какой-то конный отряд, вих-рем пролетевший мимо нас. До арендованного дома на окраине города добрались далеко за полночь. Не мешкая, всё привезённое отец спрятал в погреб под сараем, на что он затратил время до рассвета, лишь оставив на не-сколько дней продуктов. Ляду в погреб закидал хламом и чем по-пало, так чтобы думали, что оно давно так лежит. Так-таки в ту ночь ему и не пришлось отдыхать. Утром, когда мы ещё спали, отец разбудил мать, долго что-то говорил ей, види-мо, давал какой-то наказ, а когда он уехал, она передала его слова нам: «Продукты экономь, но чтобы дети не голодали; далее – пере-одень детей во всё старенькое, небогатое, и пусть больше сидят дома; после трапез остатки прячь от чужих глаз. Это окраина города, вечерами здесь появляются бандиты и налётчики, но ты не бойся, я специально выбрал такое место, потому как они бедных не трогают, а у нас изба – беднее не придумаешь. Во сколько приеду, не могу сказать, но в целях безопасности – не раньше чем стемнеет. Смотри, рано вечером лампу в избе не зажигай. Да – и в избе чтобы выглядело убого и грязно, а если кто-то из конных будет приближаться, пусть девчонки прячутся за печкой. В общем, заранее их предупреди, дабы знали кто где. Не пугайся, такие люди дальше порога не ходят, откроют дверь, увидят скудость, развернутся и уедут. А я сейчас поеду на рынок, попробую дёшево продать бричку с лошадьми и куплю дров. А пока вари на соломе и посмотри по огороду, может, чего сгораемого найдёшь для печки». И последнее, это он ей говорил шепотом на ушко – деньги и ценности никому из детей не показывать и постараться так спрятать, чтобы в любое время могла забрать – днём или ночью. Не исключено, может быть, через несколько дней придётся срочно убегать отсюда. «А сейчас поеду на рынок, и если мне удастся продать эту пару, тогда на второй буду заниматься извозом, пока не разузнаю как следует обстановку соседних городов и нашего – только после этого уедем. В чужом городе проще затеряться, а сейчас дай зеркало». Приклеив бороду – усы у него были родные, он их носил смолоду – и покрасовавшись перед зеркалом, остался доволен своей персоной. Повернулся и пошёл кавалерийской походкой к стоящим запряжённым телегам. Подойдя к задней телеге, привязал её к передней и, проделав буквально четыре шага, молодцевато запрыгнул на переднюю телегу и поехал на рынок продавать упряжь. Шёл второй месяц нашего проживания в Миллерово, но почему-то отец не торопился уезжать. В один из дней он пришёл чем-то озабоченный; мы не понимали, что происходит, но его озабочен-ность подстегнула наш отъезд. Позже отец рассказал нам про встречу со своим другом – батюшкой Ферапонтом, который сооб-щил ему неприятнейшую новость. Отец передал его слова: «Антон, ты прости, но я вынужден принести тебе очень плохую новость: твоих старших братьев раскулачили и всех, старых и молодых, от-правили на Соловки. Грозились и тебя туда же отправить, как толь-ко найдут». Со слов отца, одержимый страхом за семью, он заметался, ища выход. Уйти в лес, там начать жить – это надо уходить сильно да-леко, а что делать с дочерьми, у них подходит возраст к выданью. Уехать в глубь Сибири – там нет знакомых. И там необходимо будет представиться органам – вот тогда всё... как говорят, «приехали» – сразу на каторгу. Как отец ни старался, так ни до чего и не додумался, все было против нас! После такой скорбной вести о братьях и их семьях отец ещё больше задумался, как выйти из этого затруднительного положения, как спасти семью. Чаще переезжать из города в город или из деревни в деревню – но, говорят, если в деревню попал, то уже оттуда не выпустят, никакого документа не дают, а без документа что делать? Тогда отец решил пойти к Ферапонту, просить совета – так встарь велось, что святой отец напутствует на путь истинный. Необходимо подчеркнуть, что отец недолюбливал Ферапонта из-за одного инцидента, а дело обстояло так. Отец приехал в город в какой-то религиозный праздничный день и зашёл к Ферапонту в гости, а у него шёл пир с какими-то купцами-меценатами. Тот встретил его хорошо, со всеми перезна-комил, и стали гулять дальше, не заметили, как наступил вечер. Прибежавший дьякон напомнил батюшке о вечерне. Отмашкой руки батюшка отправил дьякона, а сам, встав из-за стола, произнёс: – Сейчас пойду отчертую и вернусь, а вы пока не скучайте – пейте! – Да как ты смеешь произносить такое слово! Ты, духовное ли-цо? – сказал отец. – Нам – всё можно, – ответил батюшка и ушёл. Едва он покинул светлицу, отец тоже поднялся и, распрощавшись со всеми, ушёл. После этого они долго не встречались, отец избегал встречи с ним. С тех пор отец перестал уважать Ферапонта, а в церковь ходил только вместе с матерью и по её настоянию. Можно сказать, и в Бога перестал верить. А после революции, когда Ферапонта тоже понемногу начали притеснять, тогда у отца появилась необходимость в реализации товаров и приобретении золота и камешков, и они начали взаимодействовать. Пораскинув мыслями, понял, что у него нет никого, с кем можно было бы пооткровенничать, – любовница не блистала умом, да и не до неё было теперь. Он шёл к Ферапонту не для того, чтобы просить у него совета, а для того, чтобы узнать про тех купцов, с которыми столкнулся один раз буквально перед революцией; те купцы в это время были в такой же ситуации, как и он. Что они думают и как собираются выйти из положения без наказания? Батюшка отца встретил во дворе, гуляя с равным себе священ-ником, но намного старше и белым как лунь, приветствуя, расто-пырил руки и тут же попросил пройти в домик: – Знакомься, Антон Семёнович, это мой первый настоятель и друг – отец Евстафий, – сказал Ферапонт и тут же добавил: – Пой-дёмте в дом, там и поговорим, одновременно опрокинем по рюмашке за святейшество, ознаменовавшее нам сей праздник Гос-подний. Усевшись на лавке у стола, отец стал прислушиваться к разго-ворам этих двух священнослужителей. После пятиминутной бесе-ды, которую они, очевидно, начали задолго до его появления, а за-кончили в доме в присутствии моего отца, Ферапонт отправился к матушке дать указание по поводу угощения. Как только закрылась дверь за Ферапонтом, отец Евстафий из-подо лба глянул на моего отца и спросил: – Отчего печаль на лице глубокая, словно в западню попал и мечешься, никак не можешь найти выход? На вид ты не из мужи-ков, а горюнишься, видать не зря: жил в достатке, не буду гадать, чем занимался, а завоевавшая и установившаяся советская власть всё отобрала и устроила охоту на тебя и тебе подобных? Дальше рассказывай сам, чтобы я не гадал, и учти – времени у нас мало, если не хочешь, чтобы Ферапонт знал, тогда коротко и быстро го-вори. Тебе ведь нужен совет, так? – Истину говоришь батюшка, врать и выкручиваться не буду, – ответил отец. После этих слов он всё подробно рассказал Евстафию; тот слу-шал внимательно, не перебивая. По ходу рассказа отец тоже внимательно наблюдал и делал какие-то умозаключения. Только в период повествования он не упускал ни малейшей подробности, потому что искренне верил священнослужителю, с которым только что познакомился и который очень быстро расположил к себе своим обаянием и умом, выражавшимся во всём. Как отец и предполагал, Евстафий, едва закончился рассказ, сказал: «Давай завтра встретимся на вокзале в буфете в четырнадцать часов – может, что-то и присоветую». После этих слов открылась дверь, и вошёл отец Ферапонт, а за ним матушка Марфа; третьей вошла послушница с большим подно-сом, на котором были наставлены яства с парой графинов и питей-ной тарой. Поставив поднос на стол, послушница ушла. Матушка Марфа, поприветствовав гостей и пожелав приятно провести время, с поклоном ушла, сославшись на дела в церкви. Застолье трёх мужчин длилось около двух часов, после чего отец ушёл, а Евстафий остался в гостях у Ферапонта. Вернувшись домой, отец всю ночь метался, а когда уснул, то периодически просыпался, соскакивал, смотрел на часы и считал, сколько осталось до рассвета. А днём он метался ещё больше, по-стоянно вытаскивал часы из жилета, тупо смотрел на циферблат и не мог понять, почему время так медленно тянется. В тот день он не стал заниматься извозом, голова была забита одним: что посоветует отец Евстафий? На встречу мой отец пришёл заблаговременно и сел в дальний угол в ожидании священнослужителя. Наконец в дверях появился батюшка, навстречу к нему откуда-то выскочил шустрый отрок и, склонив голову, попросил благословения; накрыв голову отрока краем левой полы, отец Евстафий что-то прочитал, несколько раз перекрестил и тем самым благословил мальчонку; затем направил-ся в угол зала, где увидел поджидающего его человека. А мальчон-ка, поцеловав батюшке руку, вдогонку тоненьким голоском про-кричал: «Ежели чего понадобится, молвите – я тут как тут, не из-вольте беспокоиться, мы к вам со всем уваженьицем!» – Рад вас видеть, Антон Семёнович. Вижу, вы человек ответ-ственный, – произнёс отец Евстафий, подходя к столу и медленно, по-стариковски усаживаясь рядом, чтобы можно было говорить вполголоса, поскольку это была тайна. Отец в знак уважения поднялся и приложился к протянутой руке батюшки; тот, осенив его крестом, попросил сесть. Немного от-дышавшись, он начал спокойным, размеренным тоном говорить, только очень отдаленно: – Я поздно поступил в духовную семинарию, примерно года на три от регламента, соответственно на столько же позже и выпусти-ли, и поскольку я был одним из лучших учеников и великовозраст-нóй, то на последнем курсе решили произвести меня в обер-полевого священика (капеллана), ну, конечно же, с моего согласия. После выпуска в восемьсот девяносто шестом году вручили мне направление в военное ведомство, там сему обрадовались и определили меня на службу в пограничный отряд в Джульфе, где наши войска переходили в Персию и обратно в период войн и конфликтов. Там я служил до изгнания царских войск с Кавказа, то бишь до середины девятьсот восемнадцатого года. Находясь там на службе, я был свидетелем нарушения государственной границы людьми по реке Аракс вплавь, а один русский вор переплыл туда, обокрал в Тебризе гиляка-ювелира и с фунтом золота и сколькими-то каратами драгоценных камней на рассвете переплыл из Персии в Россию. То, что ты сейчас услышал – преамбула. Суть вот в чём: река там неширокая, и переплыть её может даже ребёнок. Скажу одно: если бы это происходило в девятьсот семнадцатом – девятьсот двадцатом годах, тогда бы это можно было сделать свободно, сейчас – практически невозможно. Скажу больше: туда идут поезда, хоть это и Азербайджан, но всё население говорит по-русски, так что думай, Антон Семёнович. Другого предложения нет, визу тебе никто не даст. – Скажи, отец Евстафий, можно ли там найти жильё? Не будем же мы прямо с поезда да в реку! Мне понадобится время, чтобы разобраться в ситуации, дабы не попасть в лапы ГПУ, ведь я спа-саюсь не сам – всю семью, а для этого необходимо сделать всё воéже, чтобы прошло без сучка и задоринки. – Найти квартиру или домик можно, если ты поедешь летом, так как мужчины летом уезжают в Россию на заработки и вывозят фрукты. Да тебе и необходимо это делать летом в сезон купания, так ведь? Таким образом, у отца появился план перехода границы вплавь и, что самое интересное, – смелое решение это было осуществлено на глазах у пограничников. Позже судьба сведёт в Иране Анастасию и Александра Садчи-кова, бывшего пограничника, который за давностью времени поде-лится, чем этот их переход обернулся ему лично и всему погранот-ряду. С этого момента отец начал продумывать план перехода и узнавать, как туда доехать. На всякий случай придумывал всевозможные причины и легенды. Но решение его было окончательным и неизбежным, и только в Персию – это самое быстрое. В то время Антон Семёнович не мог предполагать, что повлечёт за собой жизнь за границей: годы мучительной ностальгии, презрение за предательство Родине, бесправие гражданина, потерю уважения, преследование, нищету, подрыв здоровья и разброд семьи. Постфактум и с течением небольшого промежутка времени, как мы покинули хутор, чувствовалась в каждом из нас какая-то напряжённость, а возможно, и тоска по родному дому; но больше всех нервничала мать, от безысходности. Чувствовалось, она себя в душе корила за то, что не может создать детям нормальной жизни. Но так уж повернула фортуна в начале века, люди, делавшие революцию, тоже думали о будущей счастливой жизни народа и страны, и каждая революция – это тоже катаклизм, только в основном сопряжённый с большими потерями человеческих жизней, нищетой и разрушениями. Отец тоску по земле и работе заглушал поиском сведений, направленных на переход в Персию. В то время он делал всё, дабы поскорее ретироваться с Миллерово, но только в нужном направле-нии. После полученных сведений о братьях отец каким-то образом быстро достал билеты, и через день мы уехали в Ростов, из Ростова ещё в несколько городов; жили в них по нескольку дней и двигались дальше, в направлении Джульфы. А накануне отъезда из Миллерово набрали себе столько про-дуктов из привезённых с хутора, сколько могли унести на себе. Остальное перевезли в церковь, батюшке Ферапонту, ему же отда-ли лошадей и телегу. На прощание отец сказал: «Принимай эти продукты, половина которых тебе, а из второй половины будешь выделять Пелагее, а если она не станет брать или вовсе не придёт, тогда храни три месяца. Если к тому времени никто из нас не по-явится, тогда можешь ими распоряжаться как тебе заблагорассу-дится». Вот так наша семья на второй день погрузилась в вагон, и мы уехали в Ростов. Прибыв в указанный город, мы задержались со-всем недолго, всего несколько дней прожили в какой-то комнатке при храме по рекомендации отца Ферапонта. Вскорости отец купил или как-то достал билеты, и мы поездом отправились в Нахичевань. Что творилось в поезде, этого передать невозможно: теснота, гомон, скандалы из-за мест, тошнотворный запах человеческого пота; в воздухе стоял смрад и вонь от табачного дыма, въедавшегося в глаза до слёз. В носу это вызывало чихание, в глотке – кашель; это было что-то невообразимое. То ли на второй, то ли на третий день путешествия на какой-то станции нас высадили, и проводник объявил: «Поезд дальше не пойдёт – нет угля!» Мы высадились из вагона: все грязные, измученные, кое-кого тошнило, у всех чесались тела. Отец посадил нас у какой-то стены на лавку, а сам пошёл ис-кать кров и баню. Примерно через час пришёл – довольный тем, что нашел жильё в номерах и уже забронировал для нас два номера – сияя, как «новый целковый», видно было, что был доволен собою. Немного погодя, он сказал: «Прежде чем вселяться, мы пойдём в баню, вымоемся и эту вшивую одежду выбросим, наденем чистую, а после бани в номерах покушаем что Бог послал». Переночевав в номерах, утром мы пошли на станцию узнать насчёт поездки и, по счастливой случайности, пришли вовремя, по-тому что паровоз заправили углём и кроме того дровами, состав готов был продолжать движение до пункта назначения, и мы побе-жали к своему вагону. Но проводник не хотел нас пускать, сказав: «Вы вчера ушли и не сказали, что вернётесь – продолжить путь сегодня». Зная все уловки проводников, отец отозвал его в сторону, дал ему какую-то сумму денег и показал билеты, хотя в этом не было необходимости, поскольку его действия принесли проводнику доход в виде денег. В общем, таким образом добрались до города Нахичевань. По приезду подыскали квартиру на окраине, отдохнули пару дней, и по заданию отца мы, три сестры, начали искать работу. Примерно че-рез пару дней уже все работали, я в цехе óщипа кур, Таня в поши-вочной мастерской, а Саша – в прачечной по приёму белья. – Анастасия Антоновна, а Паша куда пошла работать? – спро-сила Клавдия Петровна. – Да, я ведь вам забыла сказать: Паша осталась в Миллерово, у неё там жених, и они решили пожениться. Он заканчивал школу железнодорожных мастеров, это типа железнодорожного училища, и после окончания получал назначение путевым мастером в желез-нодорожный цех по ремонту путей. Так вот, отец тоже нашёл какую-то работу, только о ней прак-тически ничего не рассказывал – утром уходил на работу, вечером возвращался и пребывал сам себе на уме. Как потом выяснилось, он зондировал обстановку этого района для нелегального перехода в Персию, но пока никому ни о чём не говорил. Когда созрел план, у него появилась другая проблема: как нас уговорить, и он придумал легенду преследования и начал нас поти-хоньку обрабатывать. Однажды после ужина сказал: «Дети, настали плохие времена для нас – узнали, что мы жили зажиточно, а говоря современным языком – кулаками. Кулаков сейчас отправляют на Соловки на всю жизнь, если останемся – нас всех отправят на каторгу, как моих братьев – Василия и Макара, с жёнами и детьми. Хочу вас всех предупредить, чтобы о том, что я вам сейчас рассказал, никому ни слова ни полслова не говорили. Поэтому надо что-то предпринять, пока у нас есть немного времени». «Папа, – сказала я, – может, мне поговорить со своим чекистом, он сможет помочь?» После сказанных мною слов отец разразился такой бранью, что я не рада была сказанному, а говорил он вот что: «Ты – дура набитая, ты сумасшедшая, разве можно чекисту говорить такое, он нас тут же арестует и за это получит повышение, такие люди ради чина мать родную продадут! Смотри у меня, Настенька, забудь об этом и думать, а то я тебя – и каждого – прокляну, если кто-то проболтается!». Я ещё вам не рассказала, как я познакомилась с чекистом, а это случилось со мной через несколько дней после начала работы, когда я возвращалась домой. Два нерусских парня мне преградили дорогу, сказали, чтобы шла с ними. Я отказалась, тогда один взял меня за руку и хотел потащить за собой, но я не растерялась, под-ставила подножку тому, который меня тащил. Он упал лицом в пыль, а поднявшись, замахнулся на меня, но не успел нанести удар. Вывернувший из-за угла чекист буквально в прыжке ухватил его за руку и спросил, в чём дело, мол, ты на кого поднял руку? Второй увидел чекиста в форме и удрал. Я объяснила всё как было. Чекист спросил у парня фамилию, имя и адрес, а когда тот ответил на все вопросы, сказал: «Я твоего отца Низама хорошо знаю; сейчас провожу девушку домой и приду в отдел, а ты ровно через час вместе с отцом приходи к заставе, там и поговорим – иначе сдам в милицию». Затем он повернулся ко мне и спросил: – Вы кто такая и откуда? Я раньше вас здесь никогда не ви-дел. Погодите, вы не та семья, которая недавно приехала: отец, мать, два брата и три сестры-красавицы? – Да, по составу семьи мы подходим под описание, а может быть, прибыла ещё такая же семья. – Это исключено – мне бы сразу доложили. Поймите, у нас каждый человек на учёте – это пограничная зона. В день вашего приезда, через два часа, как только вы заселились в дом, мы уже знали состав семьи и каждого по именам. Как вас звать – точно сказать не могу, но назову два имени из трёх, одно из них – ваше: Анастасия либо Александра. – Почему два, если вам донесли, что дочерей в семье три? – Вас не только назвали, но и вкратце описали внешность каж-дого; Татьяна, старшая, – невысокого роста, полненькая, а две младшие очень похожи друг на друга, стройные, красивые с серы-ми глазами. – Да, вот здесь тот, кто описывал нашу внешность, не ошибся, мы с Александрой лицом и фигурой очень похожи. – Так вы – Анастасия Антоновна? – Да, а почему так официально – «Анастасия Антоновна»? – спросила я у провожатого, который пока ещё не назвал себя. – Так нас учили обращаться с незнакомыми людьми, да и эти-кет говорит об этом. Прошу извинить меня, я ещё не назвал себя: Садчиков Иван Васильевич, помощник комиссара при заставе по-граничных войск. А вы откуда приехали сюда и надолго ли? – Здесь родина предков, – не поднимая головы, ответила я, – А на сколько – не знаю, это родители решают. Так отец нас заранее проинструктировал, кому что говорить. Потом чекист стал встречать меня через день, а затем и каждый день встречать и провожать домой. Вот так мы и подружились с ним. Он стал ухаживать за мной, понятно было, что я ему нрави-лась – и мне он очень нравился, надо отметить: за всё время встреч мы ни разу не поцеловались. Он был красавец-парень, стройный, выше среднего роста, а из-под фуражки выглядывал приличный завиток волос. И для того смутного времени – очень воспитанный. Прошло почти два месяца. Как-то после ужина отец попросил остаться всем за столом для весьма серьёзного разговора и начал намекать на опасность, грозящую нашей семье; он долго и путано приводил какие-то примеры, а мы, переглядываясь, ничего не могли понять. Видимо, сидевшей рядом с отцом матери надоело его словоблудие, и она сказала: – Антон, не ходи кругами, говори прямо, дети уже взрослые, они всё поймут; в конце концов, мы же их жизни хотим обезопасить от надвигающейся беды. – По некоторым сведениям – от очень солидного человека – я получил данные, что послали запрос на наше старое место житель-ства: чем мы занимались и почему теперь – здесь. В связи с этим у нас теперь есть один-единственный выход из сложившейся ситуа-ции – это бежать за границу в Персию. Ждать больше нельзя, дней через десять окончательно заберут, теперь точно уж всех! А пока ждут документы с нашего уезда, мы должны их опередить. То есть уйти, повторяю, в Персию. – Папа, откуда вы всё знаете? – спросила Таня. – От хорошего человека, которому хорошо заплатил, и немалые деньги, – ответил отец. – Значит, так: через два дня едем в Джуль-фу, там несколько дней покупаемся в речке Аракс, чтобы привыкли к нашим ежедневным купаниям. Тем самым мы примелькаемся пограничникам и снимем с себя подозрение, а в один из дней пере-плывём Аракс на ту сторону. Река неширокая, переплывём быстро. – А как мы там будем жить и разговаривать, мы же персид-ского языка не знаем? – вновь спросила Таня, на что отец ответил резким тоном: – Там уже пол-России живут, работают, и мы проживём. Это всё равно лучше, чем на Соловках подыхать. Не могу знать, насколько отец говорил правду в отношении то-го, что послали запрос о нас в наш уезд. В свете сказанного отцом об этом запросе я поверила, поскольку вспомнила встречу с чеки-стом, который сказал: «Нам через два часа донесли, откуда вы прибыли, сколько вас, и внешность каждого коротко описали и по-имённо назвали». Да, я поверила в его слова, и мне стало страшно, хотя о Соловках и о том, где они находятся, представления не име-ла. Как и было сказано отцом, через три дня рано утром мы поеха-ли в Джульфу, к вечеру подыскали жилье на окраине у местной жи-тельницы, которая поселила нас в большую комнату. Побросав ве-щи, находившиеся при нас, мы пошли купаться. Надо сказать, в те годы женщины и мужчины купались в лёгкой одежде, это не при-влекало внимания. С того самого дня мы каждый день ходили на речку: отец, купаясь и загорая, всё время наблюдал за действиями пограничников, он всё запоминал, даже через которое время они выходят на перекур и когда меняют пост у моста. Купались мы подолгу, еду всегда брали с собой, там ели и отдыхали. Иногда пограничники проходили, внимательно присматривались к нашим вещам и нам. Некоторые, проходя, предупреждали, чтобы далеко не заплывали, а то просто проходили, всматривались в лица. Уже точно не помню, то ли на пятый, то ли на шестой день в воскресенье утром отец сказал: – Сегодня переходим, слушайте внимательно! Приходим к реке, и вы все должны незаметно следить за моими действиями. Купаемся примерно час-полтора, и как только после первого купания я выйду из воды, подниму руки, будто загораю, а потом лягу, вы подойдёте, ляжете неподалёку. Это будет означать – все готовы. После этого через полчаса я поднимусь, стану спиной к реке, вы все потихоньку входите в воду. Купаясь, отплывите от берега на такое расстояние, чтобы пограничники ничего не заподозрили, ныряйте только так, для вида, и смотрите, берегите силы, чтобы хватило переплыть на ту сторону! Когда увижу, что все в реке, тогда я и мать войдём в реку на то же расстояние, что и вы, дважды окунёмся, после чего я голову покрою белым платочком с завязанными в узелки углами – вот это и будет сигналом для рывка в сторону Персии! Понятно? И последнее: мать всем приготовила по два комплекта тоненькой одежды, надеть на себя и сандалии. Это для того, чтобы на той стороне снять одно и высушить, а потом второе; конечно, плыть будет тяжело, но, как вы видели, река неширокая, глубокого места всего метров тридцать, а далее мелководье до самой суши. Пойдём, как всегда, в то же самое время, сегодня выходной, народу будет мно-го, смотрите внимательно – в оба глаза! В тот проклятый день в полдень солнце стояло в зените и до та-кой степени сильно палило, что после часового загара уже чувство-валось жжение плеч, спины и, как назло, был полнейший штиль; листья на деревьях будто замерли, слегка свернувшись, а некото-рые даже чуточку увяли. Силу жары я почувствовала ещё так: нечаянно подула на руку и почувствовала, насколько горячо моё дыхание и как сильно обжигает руку. Воду, которой обычно нам хватало на весь период отдыха на пляже, выпили буквально за час, а загорали, как всегда, на одном и том же месте – обособленно от общего контингента, несколько раз входили в воду и выходили. Наконец, мы увидели стоящую фигуру отца. Тогда мы – дети – вошли в воду, чуточку побарахтались недалеко от берега; когда увидели, как родители вошли в воду, несколько раз окунулись, и тут отец покрыл голову белым платочком. После этого отец с матерью нырнули вперёд, в чужую сторону, мы за ними нырнули, а когда вынырнули, то изо всех сил поплыли на противоположный берег, в Персию. ГЛАВА II ЯЛТА, или ПРОЛОГ После смерти матери мы остались с отцом, но ему некогда было нами заниматься. Служа управляющим государственным банком Ялты, он ра-но уходил на службу, а в течение дня один раз в обед приходил и справлялся у горничной и кухарки, на попечение которых он нас оставлял, как мы себя ведём и слушаемся ли их, как учимся, нужно ли чего. В то утро я проснулся, как всегда умылся и пошёл в столо-вую, только стол был пуст. Пройдя в кухню, там тоже не обна-ружил кухарку. Печка не топилась, и было как-то безлюдно и жутко: такого, сколько сам себя помню, ни разу не наблюда-лось. Тогда отправился во флигель, где жила кухарка. На стук она не ответила. После нажатия на дверь пальцем она откры-лась. Войдя в комнату, увидел Анну Герасимовну, лежащую в постели в бесчувственном состоянии. Я послал за врачом садовника. Пришедший врач установил, что она простыла, после чего выписал рецепт и попросил поить её каждые четыре часа. Между тем дело близилось к обеду, и я решил: Бог с ним, с завтраком, надо что-то приготовить на обед. Спустился в погреб, вход в который вёл прямо с кухни, от-резал от лежавшего на льду мяса кусок, набрал картофеля, луку и вернулся на кухню. Налил в кастрюлю воды, забросил мясо, очищенный и порезанный картофель, замесил тесто, нарвал га-лушек и накидал туда; обжарил лук с салом и тоже забросил в кастрюлю и поставил её на огонь. Так впервые я варил своё пер-вое в жизни блюдо – галушки. Всё это кипело очень долго. Наконец пришёл отец, и я с чувством собственного достоинства, отступив от рамок прили-чия, поставил кастрюлю на стол, который я сервировал, пока варился суп. Пригласил всех обедать, взял тарелку, опустил черпак в кастрюлю, да только зачерпнуть в него ничего не смог, кроме бульона, и в то же время не мог понять, в чём дело. Уви-дев удивление на моём лице, отец подошёл, тоже взял черпак и попробовал что-либо зачерпнуть, но кроме бульона, тоже ничего не набрал. Тогда он заглянул в кастрюлю и попробовал чер-паком постучать по дну. Он сразу понял, в чём дело, но на всякий случай спросил у меня, как же я варил. Я, соответственно, рассказал, как готовил; он молча поднял кастрюлю, сказав мне: «Следуй за мной!» – остальным наказал ждать. Надо отдать должное: отец был прекрасным юмористом. На кухне он кое-как вытащил этот слипшийся ком мяса, картофеля и галушек, положил на блюдо и, вооружившись большим ножом, сказал мне: «Делай то же, что буду делать я». Так мы начали кусок резать на ленточки, а потом на кубики, и все эти нарезанные кубики забросили в кастрюлю. На всё это у нас ушло минут двадцать, после чего отец впереди, а я за ним гордо вошли в столовую и начали разливать варево по тарелкам. Одно надо сказать: довольно-таки вкусные галушки получились, а бульон вообще – цимес! Съели всё, что было налито в тарелки, а кое-кто попросил ещё и добавки, которая тут же была проглочена. Когда все насытились, на сей раз очень скромным – только одним первым блюдом и салатом, и когда Татьяна и Зоя, перед тем как подняться из-за стола, перебивая друг друга, пытались выразить непонятно что и, наконец, одна из них умолкла, отец направил палец на одну из них, которая сказала: «Пусть Иосиф у нас будет за повара, а?», и сказал в свою очередь: «Вы давайте занимайтесь тем, чем занимались ежедневно, а я найду выход из положения». «Папа, скажи, чтобы Иосиф не уезжал от нас, нам без него будет скучно», – попросила теперь вторая сестра. Отец, строго глянув на меня, что-то хотел сказать, но при-бежавший банковский клерк скороговоркой оповестил: «Там к вам приехала какая-то знатная особа, вся такая – прямо такая-с! Изволят вас увидеть-с!» «Сынок, с тобой вечером поговорим, после ужина, ладно?» – проговорил отец, после чего повернулся и ушёл в банк. Одесса Семья наша была очень большой, насчитывала одиннадцать дочерей и два сына. В девятьсот восемнадцатом году нас у отца оставалось человек шесть: некоторые сёстры вышли замуж, старшая – математик – уехала в Польшу; некоторые, учась в других городах, там и остались. В тот год и я ушёл из дома счастья искать. В свои ещё не исполнившиеся шестнадцать лет я был ростом метр семьдесят два и крепкого телосложения: одной рукой на турнике подтягивался от трёх до пяти раз. В январе девятьсот восемнадцатого вспыхнуло восстание против Рады, а в конце года была установлена советская власть в Одессе. На съезде представителей тройки «Румчерода» была провозглашена Одесская Советская Республика. Так вот я поехал не просто в Одессу, а в ОСР, к хорошему знакомому моего отца – Ильченко Ефиму Семёновичу, который жил и работал в портовом гараже заведующим. Вот он и взял меня на работу слесарем. В гараже делал всё, но в свободное время учился водить машину, тогда это было престижно. А чуть позже, в марте того же года Одессу оккупировали австро-германские войска, имевшие численное и техническое превос-ходство над советскими войсками на Украине, которыми коман-довал В.А. Антонов-Овсеенко. Как только в город входили ок-купанты, Центральная Рада моментально – будто из-под земли – высовывала голову и всячески способствовала захватчикам, которые ловко пользовались её властью в своих политических целях. В конце апреля бывшего царского генерала Скоропадского провозгласили гетманом Украины, после чего он начал зверствовать и устанавливать свои порядки. Летом текущего года газеты писали, что в Москве состоялся первый съезд КП(б) Украины, на котором было решено присоединиться к КП(б) России, после чего повсюду на Украине большевики возглавили освободительное движение. Примерно в октябре австро-венгерские войска начали ретироваться, а с некоторых мест патриоты и подпольщики их изгоняли, так как и у них в стране произошёл переворот. В ноябре и в Германии произошла революция. Воспользо-вавшись ситуацией, Советская власть аннулировала Брестский договор и стала изгонять с территории Украины немцев и их прихвостней. Заканчивался восемнадцатый год тем, что к вла-сти пришла буржуазно-националистическая Директория украин-ская, которую возглавили Винниченко и Степан Петлюра. Омрачило уходящий год то, что Антанта начала интервен-цию на юге Украины, и вскорости все крупные порты и города были под их эгидой. Со сменой каждой власти усиливались гра-бежи, разбои и убийства, в общем, наступало блаженство для анархистов и всякой шушеры. Частая смена властей происходи-ла настолько стремительно, что порой утром просыпался народ и не знал, при какой власти живёт, а при встрече с знакомыми люди не знали, кого ругать, кого хвалить, и вообще, стоит ли что-то говорить по тому или иному поводу о строе и политике. Девятьсот девятнадцатый год ознаменовался тем, что бук-вально с первых чисел января городское подполье КП(б) Украи-ны и его Иностранная коллегия усиленно вели подрывную рабо-ту в войсках Антанты, и вскорости эта работа принесла свои плоды. Буквально в апреле на кораблях интервентов начались восстания, и руководству Антанты ничего не оставалось делать, как поднимать якоря и отправляться восвояси. Именно в это же время, то есть в январе, начали изгонять петлюровские войска из крупных городов центральной Украины, и как только осво-бодили Киев, так газеты начали писать о предстоящем Всеукра-инском съезде Советов, где должны были принять первую Кон-ституцию Украины. В марте состоялся III-й Всеукраинский съезд, где приняли конституцию и объявили Украину Советской Социалистической Республикой, а также об избрании ЦИК во главе с Г.И. Петров-ским. Вскоре после съезда теперь уже советские войска освободили все крупные города и порты черноморского побережья. Только вроде свободно вздохнули, как белогвардейский генерал А.И. Деникин, которого после гибели генерала Корнилова Антанта провозгласила главнокомандующим Юга Украины и Кавказа, решив показать свою значимость и доблесть, подавил советскую власть на северном Кавказе, ворвался на Юг России и, сломив сопротивление Красной Армии на Южном фронте, занял Украину, часть Донбасса. С его приходом начались: повальные аресты, расстрелы, порки и восстановление старых порядков. Стали возвращать хозяевам имущество, предприятия, земли и прочее. Бандиты вообще распоясались, даже днём грабили; были случаи, если кто-то сильно сопротивлялся, его тут же убивали. Власти в городе вообще не существовало, ходили какие-то бан-ды, бряцая оружием. Практически Одесса весь год была под гнётом армии Деникина, он не зря свирепствовал. От Антанты он получал оружие и материальную помощь и укреплял войска, состоявшие из трёх армий: Добровольческой – генерала Май-Маевского, Кавказской – генерала Врангеля и Донской – гене-рала Сидорина. Вот с этими армиями он захватил Екатеринодар – нынешний Краснодар, Царицын – Волгоград, Воронеж, Орёл и взял курс на Москву. Только на этот раз его постигла неудача и поражение в указанных выше городах. Под Воронежем и Орлом Деникин понёс большие потери. Таким образом, рабоче-крестьянская Красная Армия начала громить и гнать войско Деникина, освобождая города, посёлки и деревни. В этот период по всей Украине начали создаваться партизанские отряды, которые боролись как с войсками Деникина, так и с бандами. Весенне-летняя кампания советских войск массированными ударами оттеснила Деникина в Крым, а в апреле, или, может, в мае Деникин, передав дела Врангелю, сам бежал в Турцию на английском эсминце. В феврале двадцатого года была освобождена Одесса. – Иосиф Степанович, вы всё говорите о Юге Украины и больше об Одессе и ничего – о центральной и западной части страны. – Уважаемый Александр Васильевич, я говорю о той части страны, где я жил и работал, то есть где был свидетелем в исторической эпохе. Однако то, что я читал в газетах той поры, – могу рассказать, но только не в такой подробности, да и времени уйдет на это раза в четыре больше. Вот поэтому я сего не касаюсь, и вообще, есть история страны, где можно освежить память, если есть желание. – Да, я с вами согласен – полностью, – сказал Александр Васильевич, – прошу вас, продолжайте. – Конечно, согласно информации из газетных данных могу рассказать, как Польша, объявив войну России, летом вошла в Киев. Могу подробно повторить, но, думаю, рассказывать одно и то же – это вовсе неинтересно, потеряется всякий интерес к воспоминаниям. Я одного не мог понять: так часто менялась власть, а мы работали как всегда, какие мы только грузы не принимали и чего мы только не отправляли, – этими словами он хотел закончить свой рассказ, а потом будто что-то вспомнил и продолжил, – таким образом, я два года проработал в порту – последний год уже водителем. – Иосиф Степанович, всё, что вы говорили об Одессе, весь-ма интересно. Проживая и общаясь с жителями города, вы, наверное, слышали про Мишку Япончика и его криминальную деятельность? Действительно ли он был такой бандит и вор, или это ложь либо восхваление, тогда во имя чего?.. – Кем он был и почему о нём так много писали, а одесситы рассказывали о нём взахлёб небывалые легенды, поднимая глаза к небу, словно говорили о святом! Вот этого я тоже до сих пор не могу понять, почему. Почему на юридическом факультете нам ничего не рассказывали об этом человеке, только один из преподавателей по криминалистике, когда ему задали вопрос о Япончике, ответил: «Это просто бандит и отщепенец социалистического общества». – Я вас прошу, расскажите то, что вы слышали о нём, а мо-жет, даже и видели его. – Может, о Мишке рассказать чуточку позже, а вообще-то и правда лучше сейчас, поскольку было с ним одно совпадение именно в день, когда я впервые ступил на ту землю. – Да-да, тем более, что говорите о каком-то совпадении! – Хорошо, Александр Васильевич. Я не стал рассказывать, думал, что вам это будет неинтересно. Только хочу вас предо-стеречь: рассказанное не принимать за чистую монету, так как больше половины из рассказа будет вам передано со слов из чужих уст, а вот насколько эти байки достоверны, не могу знать наверняка. Но зато они хорошо сложены и отлично вписываются во взрослые годы жизни Мишки, которого именовали королём Одессы, где он и проживал. Тогда слушайте. В Одесскую Советскую Республику с по-лумиллионным населением, а именно столько жителей тогда в ней обитало, я прибыл в самом начале 1918 года. – Какая Одесская Советская Республика? Вы, Иосиф Степанович, уже второй раз говорите, а я о такой республике не слышал, – от такой новости Александр Васильевич снял очки и стал нервно протирать их, а немного погодя спросил: – Иосиф Степанович, вы ничего не путаете? А сам задумался: «Почему я нигде и никогда не слышал о такой республике: как юрист, я должен знать историю нашей страны; может, я когда-то пропустил это на уроке или болел в этот момент?» Так для него и остался этот вопрос – загадкой... Видя, какой эффект произвело известие на его слушателя, рассказчик продолжил: – Вы не думайте – это не выдумка, это исторический факт, и от этого никуда не деться. Дело в том, что эта республика просуществовала ровно полтора месяца. – Тогда почему так быстро кончилась её историческая эпо-ха? – надо сказать, Александр Васильевич любил употреблять редкие и изящные слова. – Наступление австро-венгерских и германских войск, кото-рые с боем выдавили советскую власть. Вот такая преамбула об этом необыкновенном городе, в котором я оказался не случайно. Но самое интересное совпадение было в том, что в день моего приезда в Одессу, а это был последний зимний месяц восемнадцатого года, совпал с днём свадьбы Мишки Япончика и Цили. Продвигаясь пешком по улицам в направлении порта, я обратил внимание на количество патрулирующих дружин и ко-нармейцев в городе. Вначале я предположил, что кто-то с боем вступает в город, а молодое рабоче-крестьянское правительство – Одесская Со-ветская Республика, боится внутреннего взрыва шпаны и маро-дёров, которые могут оказать содействие наступающим бело-гвардейцам, поэтому и выгнало из казарм всех, кого только можно было. Позже говорили, что в тот день все фаэтоны в го-роде были зафрахтованы ещё накануне свадьбы на целый день, и по центральным улицам Одессы галопом мотались их целые вереницы, перегруженные пьяными людьми. А кому не доста-лось фаэтонов, разъезжали на телегах, и все без исключения, играя на разных музыкальных инструментах, горланили воров-ские песни, кто какие знал, но больше всего с упоением пели еврейские, выражая тем самым признание королю Одессы. Не знаю, насколько правда, только бабы ещё долго судачи-ли, да и мужики тоже, что Циля – первая красавица Одессы, и что Мишка в неё с первого взгляда влюбился. А как они позна-комились? Это я вам рассказываю со слов одного чиновника, работав-шего в порту (это было многим позже), который взахлёб описы-вал знакомство и свадьбу, да с такими подробностями, которые мог знать только человек очень близкий – родственник либо друг и участник события: «Циля – среднего роста, очень строй-ная, со слегка выступающими бёдрами, брюнетка с локонами, рассыпающимися до поясницы; ножки точёные, походка изящ-ная, но для придания кокетства она иногда виляла бёдрами, словно гусыня. Лицо вытянутое, смуглое, крупные выкатываю-щиеся глаза, чёрные как смоль, словно магнитом моментально притягивали к себе внимание мужчин. И горько сожалел тот, кто приближался к ней и вступал в диалог, любуясь её красотой; окончательно терял не только голову, но и кое-что ценное из своих карманов. А она, строя глазки, мило улыбаясь, показывая кремовые крупные зубы и слегка покачивая бюстом, в то же время краси-во жестикулируя руками, ускоряла до такой степени манипуля-ции руками, что собеседник не замечал, как они извлекают из карманов всё ценное, что можно было вытащить. Она это дей-ствие называла: «Экспроприирую ненужные предметы хозяина». Необходимо отметить один немаловажный факт. По расска-зам одних, Циля была из богатой купеческой семьи, и якобы когда-то Мишка ограбил их дом. По второй версии Циля так же, как и в первой, была еврейка, только происходила из такой же среды, что и Мишка Япончик, и, более того, слыла специали-стом по очистке карманов и дамских ридикюлей, чему научи-лась в Молдаванке. Первая встреча Мишки с будущей женой произошла на ули-це Госпитальной, куда он приехал забрать дань трёх районов: Слободки у Муха; Пересыпь – Сало; Фонтанки – Коса; это клички. Как-то прознав о приезде Мишки, Циле донесли по-клонники, что король Одессы всегда носит с собой большие деньги; а сегодня у него день сборов, и он вначале побывает в одном из районов (в каком – этого они не знали), а это значило, что он не пустой приедет. И сюда направляется тоже за сбором дани, так как приехали смотрящие трёх районов и дожидаются его. Вот тогда она решилась почистить его карманы, всё проду-мала хорошенько, подготовилась, узнала, когда и куда он подъ-едет, и в тот момент, когда его машина, подъезжая к названному дому, стала притормаживать, Циля выскочила из проулка, ударилась о дверцу его автомобиля и тут же рухнула на землю. Выскочивший из авто Мишка слегка испугался, но моментально поднял её на руки и понёс к дому, к которому подъехал. Циля, делая вид, что ей плохо и неудобно пребывать на руках у незнакомого мужчины, слегка выворачиваясь, подобралась к заветному карману; а вытащив пакет с деньгами, спрыгнула с рук Мишки и, благодарно взглянув в глаза, заикаясь, словно всё ещё находясь в шоке, тихо произнесла: «Извините, я пойду». ‒ Ты кто, такая красавица, почему я тебя не знаю? – спро-сил Мишка и, немного подумав, сказал: – Давай вечером сходим в синематограф. – Я согласна, – ответила Циля, – давай на восемнадцать, а потом в ресторан! – Однако, ты смелая, как я погляжу, а я – напористый и до страсти люблю красивых женщин, а девушек ещё больше. Ну, до вечера, ненаглядная моя, – махнув рукой, Мишка вошёл в дом. Беседуя с подчинёнными, он невзначай коснулся кармана, а там – «вошь на аркане». Только теперь он догадался, как ловко обвела его незнакомка. Говорить об этом происшествии своим собратьям по ремеслу означало опозориться на всю Одессу. А главное, как бы получается – «вор у вора дубинку украл». Миш-ка понял, что эта красивая мерзавка выдернула у него пятна-дцать тысяч рублей воровских общественных денег. Вечером, встретившись с ним у кинотеатра, Циля назвалась и вела себя как ни в чём не бывало; Мишке было как бы не по себе в связи с тем, что эта мошенница не чувствовала угрызений совести и вела себя весело и свободно, порой даже развязно. Из кинотеатра «Корсо» они пошли в ресторан «Монте-Карло». Циля, спокойно беседуя с Мишкой, намеренно нежно косну-лась его локтя и, не почувствовав сопротивления, не долго ду-мая взяла его под руку; так они и вошли в намеченное заведе-ние, и перед ними склонившийся швейцар в ливреях держал раскрытую дверь. Едва они переступили порог ресторана, как к ним навстречу быстрой, грациозной походкой вышел метр-дотель в чёрном элегантном костюме, весь внимание, покор-ность и обаяние. Расшаркавшись перед хозяином, метрдотель, чуть склонив голову и показывая рукой в сторону коридора, где был небольшой банкетный зал для хозяина и изысканных гостей, и только с разрешения хозяина ресторана, произнёс: – Прошу вас! Всё готово, как вы приказали, а по поводу го-рячего – как только изволите, как всегда, щёлкните пальцами – так с глубочайшим почтением и будет доставлено. – Хорошо, пойдём! После того как нас усадишь – ты свобо-ден, только предупреди официанта, что мы здесь. – Будьте спокойны, Моцес Вольфович! – Мишку в его ре-сторане иначе и не называли, как-никак он владелец. – Все пре-дупреждены, вас, как всегда, будет обслуживать гарсон Зельма, он уже на своём месте. После того, как уселись Циля и Моцес, метрдотель удалился в зал, где в это время кое-кто уже начинал бушевать от обилия выпитого спиртного. Подошедший гарсон Зельма, поздоровавшись с поклоном, разлил шампанское и, сверкая белками глаз в ожидании распо-ряжения, увидел отмашку хозяина. Он тут же удалился за шир-му в ожидании нового вызова. «Циля, разреши этот первый бокал шампанского выпить за тебя, – понизив голос, произнёс Мишка, – за твои золотые ручки. Конечно, ты сработала великолепно, как Сонька золотая ручка, но у тебя не те масштабы и не та специализация; ты по сравнению с ней – мелкая сошка, а в целом – молодец, красиво, пьём за тебя и твою красоту, которой тебя одарила природа». А сам подумал: «Если бы не мои деньги, на которые она польсти-лась! Сама не представляет, что вляпалась в цепкие руки буду-щего мужа, а точнее – ввалилась как сом в вершу. И помолвку совершим сегодня, во что бы мне это ни встало!». Затем Циля, нисколько не смущаясь намёком Мойши (так он её попросил называть его впредь) о том, что она вытащила пакет с деньгами – это она попустила мимо ушей, – подняв бокал с жеманной улыбкой и нисколько не заискивая перед знаменитостью Одессы, начала говорить: – Я буду тебя называть Моисей. Много о тебе наслышана и не раз видела тебя издали, но никогда не думала о знакомстве с тобой. Ты пригласил меня к себе в ресторан; честно говоря, я первый раз в ресторане, а может быть, и последний. – А насчёт того, что последний раз в ресторане – я тебе этого не позволю! С сегодняшнего дня мы с тобой можем каждый день приходить сюда ужинать, конечно, если ты этого пожелаешь. – Нет, Моисей, я не буду здесь каждый день ужинать с то-бой. – Это почему? – спросил Мишка. – Да потому, что я не смогу оплачивать такие дорогие блю-да, – произнеся последние слова, Циля полезла в ридикюль, вы-тащила конверт с деньгами и положила на стол перед Мишкой. – Вот за сегодняшний банкет, и спасибо тебе за составленную компанию и за этот приятно проведённый декабрьский вечер. После этого инцидента оба долго молча ели и пили, перио-дически поглядывая друг на друга. Циля изредка из-подо лба поглядывала на партнёра, улыбалась, покручивая бюстом и из-редка наклоняя то вправо, то влево, тем самым пытаясь при-влечь его на тур танца. Такого наглого поступка Мишка не ожи-дал и поэтому не мог придумать, как ему быть, и, чтобы не оби-деть партнершу, по мере необходимости отвечал ей той же мо-нетой; правда, ел лениво и без аппетита, иногда казалось, что ест что-то отвратительное, а поглядывая на Цилю, обдумывал, как поступить с ней и деньгами. «Взять – значит унизиться пе-ред ней; смотри, какая плутовка, придумала, как красиво обво-ровать меня, а потом не менее красиво вернуть мне деньги». То, что она не возьмёт деньги, он знал как дважды два. «Если про-гнать её либо самому уйти – ну, тогда потеряю её навсегда», – ещё кучи мыслей приходили в голову, только ни одна не годи-лась для данного момента. После ненадолго затянувшейся паузы и поедания десерта Мишка как бы невзначай спросил: – Циля, я не хочу знать, сколько тебе лет, я только хочу знать: ты замуж собираешься, и если да, то когда? – Замуж я, конечно, собираюсь, только жениха ещё себе не выбрала. – Ну, тогда это дело поправимое, – после сказанного Моисей взял у Цили ридикюль и вложил туда конверт с деньгами, одно-временно произнеся: – Это тебе – на свадебное платье и прочие атрибуты, свадьба наша через два месяца состоится здесь, в ресторане!» С окончанием фразы он посмотрел на свою невесту, которая от неожиданности вся зарделась румянцем, словно мак полевой, и, как представилось Мишке, от корней волос до пят. Циля от неожиданности закрыла лицо руками и не могла произнести ни звука, какой-то ком к горлу подкатил, не давая вымолвить ни слова. Она, потрясённая действиями Мишки, не-которое время пребывала в состоянии прострации, а немного спустя, включила действие мыслей для выхода из этого состоя-ния; вдруг вздрогнула и начала перебирать варианты выхода из состоявшегося фиаско, мысль пришла быстро: «Вложив деньги мне в ридикюль, получается, что он меня купил, как проститут-ку. Таким образом, я в его глазах превращаюсь в его рабыню, с которой он будет делать всё что угодно. Вернуть деньги и отка-заться от предложения стать его женой – значит потерять деви-чью надежду о создании семьи, которая так необходима. Кроме того, наблюдая за ним издали, оказывается, сама того не пони-мая, я влюбилась в него. И теперь я себя не представляю без его внимания ко мне. Даже сегодняшний вечер, который он проводит со мной, – сколько в нём шарма, видимо, я ему тоже глянулась; кроме того, где я ещё найду более достойного и более авторитетного человека в Одессе! А посему надо немного посопротивляться его действиям. Только так, чтобы это выглядело правдоподобно, а при несогласии поставить вопрос о немедленном прошении моей руки у родителей!.. Нет, я не смогу сопротивляться его красоте – он красив, как Аполлон!» – промелькнула у неё мысль. Придя к такому решению, Циля оторвала руки от лица и, глядя на Моисея и одновременно просовывая руку в ридикюль, чтобы достать деньги, сказала: «Деньги, которые ты положил мне в ридикюль, я не могу принять, а на платье я сама зарабо-таю после того, как дам согласие на брак». Но Мишка предотвратил её действия, взяв за руку, опущен-ную в ридикюль, и с умоляющим взглядом сказал: «Я тебя про-шу: не надо этого делать, делай так, как я говорю, и прошу тебя стать моей женой». Циля ещё долго сопротивлялась и, наконец, хитро опустив глаз, сказала: «Моисей, это так неожиданно, а потому это быст-ро не делается, необходимо в присутствии родителей у раввина получить согласие на бракосочетание и что-то золотое мне по-дарить, но не обручальные кольца – их потом, в день свадьбы. А до того времени я у тебя не возьму ни копейки». Этими словами она ещё больше задела его самолюбие и раззадорила. Тогда он сказал: – Хорошо, если ты так хочешь, то я это сделаю сегодня. По двойному щелчку пальцами вошли гарсон Зельма и во-дитель, Моисей отошёл с ними в сторонку, что-то им сказал, и оба скрылись за кулисы. Через несколько минут гарсон принёс небольшой самовар с заварным чайником и посудой, а в добавок – тарелку с кучей разнообразного пирожного. – Моисей, зачем так много, мы что – до утра собираемся здесь кутить? Да и поздно уже, старики будут беспокоиться, – сказала Циля. – Можем и до утра, если, конечно, ты пожелаешь, – ответил Мишка. Глянув на часы, которые показывали двадцать один двенадцать, он подумал: «В лучшем случае Исаак привезёт всё и всех примерно через час», – и принялся употреблять изыскан-ные пирожные, до которых имел большое пристрастие, причём ежедневно их поедал в самых фешенебельных кафе. С истечением чуть больше часа гарсон, спросив разрешения войти, доложил о прибытии раввина и отца с матерью Цили. «Пускай войдёт водитель Исаак, всё», – сказал хозяин ре-сторана. Услышав шаги в зале, Мишка поднялся и пошёл навстречу водителю, который ему что-то передал и, получив задание, по-шёл исполнять его, а через мгновение послышался топот грубых башмаков, и в зал вошёл раввин с вопросом: «Мойша, что за спешка, неужели нельзя было подождать до утра?» – Извини, уважаемый наставник, что потревожил тебя и столь почтенных родителей, которые прибыли с тобой, но когда ты узнаешь – уверен – не пожалеешь и сделаешь это с большим удовольствием, кроме того ещё и похвалишь меня за правильное решение, которое я принял час назад. Сегодня, когда в стране творится такое, что для нас, простых смертных, каждая минута дорога, а раз так – тогда надо торопиться жить, и жить хорошо, счастливо и богато! Вот из этих соображений я и тороплюсь взять из жизни то, что я ещё не брал. Циля сидела за столом и не видела, с кем Мишка разговари-вает у неё за спиной, мало ли кого он мог назвать наставником; она была оторвана от действительности и прокручивала в голове события этого дня и вечера. А тем временем Зельма и метрдотель сдвинули два стола вместе позади Цили, и гарсон начал в темпе его сервировать приборами, посудой и холодной закуской. Мишка же, после раввина подойдя к родителям Цили, почтенно поздоровался, извинился за то, что нарушил их пожилой уклад жизни и тихо сказал: «Думаю, вы не пожалеете, что пришли сюда в столь для вас поздний час», – после чего подвёл к столу, усадил и почти на цыпочках направился к своей Циле; подойдя, коснулся рукой её плеча, от чего она вздрогнула и подняла голову, вопроси-тельно посмотрев на Моисея. – Пойдём, познакомь меня со своими родителями, и пусть они решат нашу судьбу своим благословением, – произнёс вла-делец ресторана. – Так уже поздно, они в это время спят и вряд ли о чём-то смогут соображать, – ответила Циля. – Вставай и посмотри, кто у тебя за спиной. Как только она приподнялась, Мишка аккуратным прикос-новением своих рук к её плечам повернул её в сторону столика, за которым сидели ранее названные почтенные люди. Увидев мать и отца сидящими за одним столом с раввином, Циля поду-мала: «Мишка специально всё предыдущее говорил, чтобы усы-пить мою бдительность, а сам в это время готовил коварный удар, дабы опозорить меня в лице родителей и раввина». Только она ошиблась, её ждала не меньшая неожиданность; растерявшись окончательно, она шла, подталкиваемая Мишкой, а потрясли её, во-первых, присутствие сидевших за столом лю-дей, во-вторых, сказанные следующие слова Мишки: «Уважае-мые родители! Я в вашем присутствии и в присутствии не менее уважаемого раввина прошу вас дать согласие на нашу свадьбу, которая состоится через два месяца в этом ресторане!» Услышав эти слова, раввин и родители встали, захлопали в ладоши и через несколько секунд наступила гробовая тишина. Все ждали ответа раввина. Наконец он подошёл к молодым с вопросом: «Прежде всего я должен спросить – позиция жениха мне известна – невеста согласна или нет?» Долго и молча стоявшая в растерянности невеста вновь за-лилась румянцем. Опустив голову, едва держалась на ногах и только после повторно заданного вопроса, когда Мишка ей слегка прижал руку, Циля подняла голову; лицо её выражало смущение – благо, что было упрятано за чёрными крупными локонами, но блёск счастливых глаз просматривался через ки-сею волос. Чуть тряхнув головой, от чего локоны отлетели по-чти до ушей, и выглянуло красивое девичье лицо с налитыми слезами радости в чёрных глазах и вымученной, но счастливой улыбкой, которая едва приоткрыла губы, – все услышали: «Да, я согласна стать женою Моисея». Вновь тройка зааплодировала, а раввин, как и положено по статусу, взял на себя миссию по упоминанию проведения обря-да, который необходимо выполнить по завету; подняв руку, он стал изрекать: «Чтобы нам дальше говорить о традициях, ты знаешь, Мойша, что ты должен сейчас сделать своей невесте?» «Да, уважаемый наставник, я должен ей прямо сейчас подарить дорогую вещь. Вот – кольцо, серьги и брошь, всё с рубином, думаю, Циле понравится мой подарок и вкус», – и, сделав пол-оборота всем телом вправо, взял с поднесённого лакеем подноса названные украшения и протянул невесте. Последняя их покорно приняла и ласково глянула на своего наречённого, который остался доволен взглядом, пронзившим глубину сердца, которое так забилось, как никогда в жизни. Ми-хаил был безмерно счастлив в этот вечер, но бурно выражать радость было ещё рано, поскольку говорил раввин: «В ближайшее время необходимо составить «Ктубу» , у ме-ня в синагоге. Затем – заплатить родителям выкуп, а синагога жениху устроит «Уфрут» , только скажи, сколько будет гостей, на какое число назначать, да смотри, чтобы не попало на выход-ные дни и праздники. А ты, Циля, должна пройти «Микву» , только после этого вы получите благословение Моисея и Израи-ля. Платья, кольца и прочие атрибуты вам родители подскажут. И смотрите, чтобы до свадьбы прелюбодеянием не занимались – это большой грех. Ну, а теперь давайте отметим удачную по-молвку, которая только что состоялась. Но прежде, дети, подой-дите к родителям, пусть они вас поздравят. Ты, Мойша, вначале вечера правильно сказал, что буду тебя хвалить, как узнаю о твоём решении, – да, ты молодец, правиль-но поступил, это Богу угодное дело, а нам, евреям, особенно, если мы хотим править миром; это я так думаю». Закончив свою тираду, раввин сел, и все приступили к кошерным блюдам, ожидавшим их под колпаками. Пировали чуть больше часа и разъехались по домам ближе к двадцати четырём часам. После того вечера Мишка с Цилей встречались почти каж-дый день и ходили в кино и на театральные постановки. Надо отдать должное: Мишка Япончик был большим поклонником искусства, а может, даже и меценатом; он знал всех местных артистов и знаменитостей столиц и почти со всеми вёл себя фа-мильярно, или, как говорят – «на короткой ноге». Ещё рассказывали, как он знакомился с новыми артистами, приезжавшими на гастроли. В день дачи концерта либо премье-ры Мишка посылал своих людей, они воровали их концертные наряды и реквизиты; конечно, артистов охватывала паника – что делать? И когда пострадавшие приходили в смятении к дирек-тору театра со своим горем, тот тоже хватался за голову и вме-сте с ними горевал, а потом, как бы между делом, говорил: «Да-вайте обратимся к Мишке Япончику. Пошлём ему пять билетов с запиской о постигшем нас горе, в которой напишем, что у при-ехавших на гастроли артистов украли костюмы, реквизиты, и мы надеемся на вас, нашего большего поклонника Мельпомены, который может помочь в этом безнадёжном для нас деле. Мо-лимся за вас и возлагаем большие надежды на возвращение по-хищенного, за что заранее благодарим вас и будем счастливы видеть вас на нашем представлении. С уважением – труппа при-езжих артистов и директор театра…» И тут же отправляли нарочных с цидулькой. Мишка, получая подобные письменные просьбы, тут же давал команду своим воришкам вернуть всё до пёрышка. А сам вечером, за час до означенного времени приезжал в театр, заходил в уборную, зна-комясь, лукаво извинялся за недоразумение и неуважение к ис-кусству своих тёмных варваров. И тут же приглашал на неболь-шую пьянку в узком кругу театралов. Точно так же Мишка впервые познакомился с Фёдором Ша-ляпиным и другими знаменитостями и лицедеями. После вечера помолвки ровно через два месяца, как и гово-рил Мишка, начали справлять свадьбу, которая охватила, можно сказать, всю Одессу, и это был как раз тот день, когда весь город гудел о свадьбе короля Одессы в ресторане «Монте-Карло». Насколько это достоверно – неизвестно, только многие утверждали, будто это заведение – собственность Япончика, и в тот день на его свадьбе присутствовали главари, приближённые и гости, из которых несколько особ было из полиции, заместители губернатора. А все остальные: бандиты, воры-карманники, наркоторговцы, сутенёры, проститутки – массово отмечали по всей Одессе и в Молдаванке. Кое-где прямо на улице, а иные – в кварталах ставили столы, и жители прилегающих домов пировали во здравие молодых и отплясывали «семь-сорок», которая в тот день звучала почти в каждом доме и квартале, у кого был патефон или какой-нибудь паршивенький музыкальный инструмент. Очевидцы ещё рассказывали одну на первый взгляд небылицу, что накануне свадьбы ночные воришки обнесли все оранжереи спекулянтов и начинающих подпольных богатеев, и когда подъехали жених и невеста, то цветами выстелили дорожку от автомобиля до дверей ресторана. Не ломайте головы: Молдаванка – это самый большой район Одессы и самый криминальный. Центр города Одессы в то вре-мя был ещё отделён от окраин Старопортофранковским валом, рядом с котором находился район Молдаванка, где разрешалась беспошлинная торговля товаром. А товар, поступивший в порт Одессы и на который ещё не была наложена пошлина, перетас-кивали в Молдаванку по катакомбам, которые тянулись от цен-тра города до побережья. – Иосиф Степанович, а почему его называли королём Одес-сы, за какие такие заслуги? – Родился Мишка в семье биндюжника, и назвали его Миш-ка-Яков. А по документам он Моисей Вольфович Винницкий. Когда он знакомился, везде называл себя по-разному: неко-торых подчинённых просил его называть Моцес, друзьям и при-ближённым – Мойша, государственным чинам – Моисей или Мишка Япончик. В семь лет приняли его в торгово-политическую школу при управлении Южной железной дороги, которую окончил, получив диплом электрика. Четырнадцатилетним отроком он состоял в эсеровской мо-лодежной организации «Молодая Воля», которая поручила Мишке-Яшке убить околоточного в Молдаванке. На суде в 1905 году Моисей Вольфович Винницкий сказал, что подставку для чистки обуви и бомбу изготовил сам и взорвал полицейского, когда тот подошёл почистить обувь. За убийство полицейского его присудили к повешенью, но затем из-за того, что он был несовершеннолетний, ему заменили на двенадцать лет каторги и отправили этапом в Сибирь. На каторге Мишка познакомился с Григорием Котовским и многими другими революционерами, но примкнул к политической партии эсеров, где его приняли как родного и стали готовить к большим революционным событиям, а он одновременно проходил практику у бандитов, изучал их науки воровства, обмана, ухищрения и суровые бандитские за-коны. В семнадцатом году Временное правительство амнистиро-вало его, и он возвращается в Одессу. Устраивается в городское управление электроконтролёром Одессы и всей губернии, знакомится со многими начальниками, которые в дальнейшем ему будут помогать, но не бесплатно. И в это самое время занимается изучением криминальной структуры и их силами в городе, но в основном – воровские бандитские районы: кто их главари, кто является держателем общака. Узнает, что на тот период в Одессе существует около десяти разрозненных банд. Самыми большими считались группировки в районах Молдованки, Пересыпи, Фонтанки, Лонжерон. Из всех самой крупной была в районе Молдованка, ею руководил шестидесятилетний еврей Фроим Грач. Мишка поехал к нему и предложил стать его заместителем. Фроим отказал ему, но потом подумал, решил испытать его, дав задание ограбить одного торговца. Мишка, долго не думая, написал торговцу письмо, в котором просил, чтобы получатель этого письма на второй день после полудня положил пятьдесят тысяч рублей, завёрнутые в бумагу, в бочку с мусором по тако-му-то адресу. «В противном случае на второй день, если не бу-дут получены деньги, у вас будут большие неприятности», – пи-сал Мишка в послании торговцу. Торговец проигнорировал по-лученное письмо, а в указанный день кары Мишка приходит к хозяину в кабинет и спрашивает: «Ты получил письмо, в котором ты должен был положить туда-то пятьдесят тысяч рублей?» Тот кивнул головой. «А про угрозы тоже читал? – торговец вновь кивнул головой. – Так вот, я дважды не повторяю, а сразу после первого раза, в отличие от других, – выполняю свои обе-щания». «Угрозы?» – спросил купец. «Как хотите – так и пони-майте, но это я сейчас уже делаю». И, пока Мишка разговаривал с хозяином, его банда вырезала всю его домашнюю скотину, в том числе и двух коней. Когда Мишка в окно показал злодеяние, совершённое его молодчика-ми, он добавил: «Если впредь не будешь выполнять мои прось-бы, учти – будет ещё хуже!» Деньги Михаил принёс Фроиму, и тот назначил его своим помощником и преемником. А когда Фроим умер – это произо-шло вскорости, – Мишка стал главарём этой банды. Подумав ещё какое-то время, Мишка стал поступать так со всеми: богатеями, торговцами, фабрикантами, владельцами су-дов и прочими, кто был на виду, и теми, у кого водились деньги. Это был первый нелегальный – принудительный, бандитский – налог, который в настоящее время называется «рэкет», введён-ный Мишкой Япончиком. Узнав о таком вымогательстве, пред-ставители власти не предприняли ничего в защиту законопо-слушных налогоплательщиков, крупных предприятий и торгов-цев. Мишка на этом не остановился, решил подмять остальные районы, забил им «стрелку» и довёл до них свою концепцию, что означало всем объединиться в одно целое под его эгидой. Согласилась только одна, а две банды отказались, а через неде-лю туда были посланы полиция и войска для наведения порядка. Многих убили, в том числе и главарей, а Фонтанка и Лонжерон тут же примкнули к Мишке Япончику, после чего его стали называть «королём Одессы» и защитником несчастных и обез-доленных. Став королём Одессы, он у себя в бандах распределил, кто за какое направление отвечает, подразделив их в такие группы: сборщики даней, наркоторговцы, сутенёры с проститутками – в особую касту, воры-карманники, шулеры, домушники, привок-зальные воры и ночные грабители. Надо быть справедливым – Япончик многим помогал, не чу-раясь их бедности. Кто просил работу – устаивал, кому денег давал, кого-то устраивал в лечебницы, и т.д. Говорили, что по-лиция и губернатор его побаивались, поскольку, по данным криминальной полиции, за него могут выступить почти двадцать тысяч бандитов. Только из таких соображений Мишку старались не трогать. Где-то в один из месяцев восемнадцатого года только что назначенному губернатору Одессы надули в уши о беспределе Мишки Япончика и его сотоварищей по криминалу. Губернатор решил пресечь творящийся беспредел и издал приказ об аресте Моисея Вольфовича Винницкого. Среди бела дня в одном из кафе его арестовали, потому как Мишка свободно разъезжал по Одессе без охраны; единствен-ный, кто всегда был рядом, это был водитель. Представители криминального мира, узнав об аресте короля Одессы, пришли в полицию с просьбой освободить Мишку Япончика. Полиция не только не отреагировала на их просьбу, но и нескольких парла-ментёров посадила в тюрьму. Это ещё больше усугубило положение губернатора и поли-ции и взбудоражило сообщников Мишки Япончика, а не аресто-ванные парламентёры быстро распространили слух о заточении короля Одессы и отказе администрации в его освобождении. Вот этой капли хватило, чтобы буквально через час все подсту-пы к полиции и место заточения Япончика окружили фаэтоны с людьми. Мало того, стали подвозить телеги, старые кареты и бендюхи; их переворачивали, а среди этих баррикад кружило более двух тысяч вооружённых головорезов. В руках оружия не было, но полиция знала, что они с ним не расстаются. Таким образом заблокировали центр города, лишив маневра все силовые подразделения и их контакта с какими-либо райо-нами. Патрулируемые скандировали: «Свободу Михаилу Воль-фовичу Винницкому!» Кроме того, бандиты пригрозили, мол, если в течение двух часов не освободите Япончика и всех наших, то после этого ещё через два часа все восемьдесят тысяч жителей Молдаванки прибудут сюда, и тогда мы не гарантируем вам жизнь. На команду губернатора разогнать толпу ему передали угрозу, что все бандиты, патрулирующие у баррикад, вооружены, и справиться с ними будет невозможно, а с приходом обещаемой толпы гарантии на выживание не будет. Единственное решение – это отпустить Япончика и забыть сие недоразумение. Словно брошенный камень в воду: вода булькнет, камень утонет, волны разбегутся, через некоторое время вода примет прежнее положение. После пятичасовой осады Япончика выпу-стили, а с ним – парламентёров и всех, кто находился в этой тюрьме. Затем толпа перекинулась к криминальному отделу полиции и, не встретив сопротивления, вынесла из архива то ли трина-дцать, то ли пятнадцать тысяч криминальных дел, которые и сожгли здесь же, на площади. После этого небольшого крими-нального бунта авторитет Мишки вырос ещё больше, и Одесса зажила более-менее спокойно до того момента, пока вновь не начинали сталкиваться политические и революционные силы. Все жители города: рабочие, торговцы, чиновники, интеллиген-ция – занимались своими делами, криминальный мир также продолжал всё то же. После того, как были сожжены почти пятнадцать тысяч дел, криминальных дел Мишки Япончика, его бандиты на некоторое время сильно распоясались. Два дня длились массовые грабежи, после этого банда подговорила бездомных, алкашей, и они двинулись громить винные и спиртовые погреба. Администрации пришлось посылать войска для усмирения разнуздавшиеся босяцкие толпы, но это длилось несколько дней. Стреляя в воздух и направляя автомобили, тем самым постепенно вылавливая нарушителей по одному, наконец, удалось разогнать пьяную и обессиленную шантрапу. В Одессе были не только воры, разбойники, проститутки, жулики и мелкая шпана, к ним примыкали чёрные копатели, которые вели раскопки недалеко от Одессы. В каком-то веке на этом месте стоял город, который принадлежал Римской импе-рии, со временем римляне ушли, то ли их прогнали; город по-степенно разрушился, превратившись в руины. Перед револю-цией здесь работали археологи, и с ними работали одесситы. А с началом революции раскопки прекратились, и на какой-то период всё замерло. Когда работы не стало, вспомнили про городище, и чёрные копатели ринулись туда, начали выкапывать небольшие кувши-ны, плошки, редко когда что-либо металлическое. Глядя на найденную глиняную посуду, ушлые мастера гончарных дел быстро наладили производство и стали выпускать с большой точностью артефакты, даже рисунки, обжиг и старение этих из-делий выполнялось настолько точно, что практически невоз-можно было отличить от оригинала. Когда изделие проходило всю цепочку и было готово к реализации, отдавали барыгам, а те, прохаживаясь по рынкам, одни – по Привозу, другие по Ста-роконному и Свинному, подыскивали покупателей и, будто остерегаясь, как бы не быть задержанными, показывали изделия из-под полы, а сами в этот момент оглядывались по сторонам и подделку выдавали за антиквариат, но показывали по нескольку раз и только на мгновенье. Наступивший девятнадцатый год с приходом Красной Ар-мии и изгнанием интервентов и белогвардейцев окончательно установил советскую власть, которая тут же приступила к наве-дению порядка в городе. Начались повальные аресты, за малей-шее криминальное дело отправляли в трудовые лагеря. Пораскинув своими мозгами, Мишка Япончик пошёл к председателю горсовета поговорить и, если удастся, найти ком-промисс. Когда председателю – кажется, его фамилия была то ли Фокин, то ли Фомин, а отчества вообще не помню – доложи-ли, что пришёл Мишка Япончик, тот не поверил, но попросил войти. Мишка долго уговаривал Фомина пойти с ним на ком-промисс, но тот твердил одно, мол, поговори со своими ворами и бандитами, пускай приходят и дают подписку о прекращении грабежей, разбоя, воровства и перехода к мирному и созида-тельному труду на благо Родины. Мы, мол, их поставим на учёт и будем контролировать их жизнедеятельность. Вот тогда мы их не станем трогать и сажать в тюрьму. Видя, что Фомин не поддаётся уговорам, мало того – не идёт ни на какой компромисс, Мишка поднялся, распрощался и, выйдя на улицу, погрузился в свои мысли: «Что же мне делать? Я пришёл к Фомину как к человеку – просить помощь или совет, чтобы жить спокойно. Судя по его разговорам и настроению, он рано или поздно пересажает всех моих подельников. И на до-просах из каждого про меня что-нибудь да вытянет, и выстроит логическую цепочку про мою криминальную деятельность. То-гда все статьи, по которым я наследил, а по некоторым и по два и три раза, сложат, и в совокупности в годах мне присудят три жизни заключения. Советская власть пришла навсегда и будет искоренять таких элементов, как я и мне подобные, в первую очередь методом морального воспитания, трудовым воспитани-ем, устрашением, а неподдающихся – за особо тяжкие преступ-ления – расстрелами. В этой жизни я не рассчитываю на выс-шую меру! Куда деваться и что делать?» – он сотый раз за-давал себе вопрос, но ответа не было. Вот здесь он вспомнил про Котовского Григория Ивановича и решил поехать к нему, поговорить, может, как-то поможет словом или делом. «Он теперь командуем корпусом и на хорошем счету у власти Советов, которая меня прижимает», – с такими мыслями он и поехал. Встретившись, Мишка тут же объяснил Котовскому цель своего приезда: – Григорий, я приехал к тебе с просьбой как к старому зна-комому по тем местам, где отбывали наказание. Дело в том, что нас начали здорово прижимать, вылавливать и за малейшую провинность сажать в кутузку, не давая никакой пощады. Таким образом, скоро и до меня доберутся, посоветуй, что мне делать – я в растерянности! Ведь у меня за плечами столько, если начнут разгребать, то наберут – не хватит и трёх моих жизней отсидеть на каторге! – Ты погоди, не паникуй, Моисей, неужели ты успел натво-рить столько бед при советской власти? – Нет, при советской власти я ничего не натворил, тут я чист, как стёклышко протёртое, а вот моя организация и хулига-ны...– Мишка никогда своих людей не называл «мои бандиты и воры», он называл «организацией» и «мелкими хулиганами». – Ну, если ты перед советской властью чист, тогда тебе и бояться нечего. То, что было в царские годы, то не в счёт, глав-ное, сейчас – берегись, эта власть не шутит. Вот, например, возьми меня, сколько грабил, а иногда ради спасения собствен-ной жизни приходилось и убивать, но то ведь были буржуи, а сейчас кого мы бьём – тех же буржуев! Так что об этом не пе-кись. Ты ведь хороший организатор – так организуй доброволь-ный боевой отряд из отъявленных бандитов на борьбу с этими же буржуями, для того, чтобы они больше не могли эксплуати-ровать народ и пить кровь. А чтобы отдавали рабочим всё, что им положено, а для этого необходимо буржуев прогнать с нашей земли, а добро, созданное народом, оставить народу. Я тебе к чему говорю? Да к тому, что у нас не хватает солдат и командиров, чтобы окончательно изгнать эту буржуазию и Антанту с нашей земли. Ты только посмотри, мы воюем от Мурманска до Кавказа и в Сибири от Омска до Хабаровска. Ты представляешь, сколько солдат и командиров нужно, чтобы всех победить? – Григорий, там некому за меня поручиться. Слушай, а ты за меня не сможешь словечко замолвить в Реввоенсовете Одессы, а? – Хочу тебе сказать одно: не нужно никакого поручитель-ства и рекомендаций. Иди к Фомину, напиши заявление и укажи, какое количество бойцов ты можешь повести за собой, сколько придут со своим оружием и скольких необходимо довооружить; но для этого ты должен заранее поговорить со своими бандита-ми. Это очень серьёзный поступок, и его обязательно будут согласовывать с Москвой, и скорее всего – лично с Лениным. Тебе всё это время придётся заниматься призывом и под-готавливать бойцов морально. После того, как получат разреше-ние и объявят его тебе, дадут военного инструктора для подго-товки к боевым действиям. Для чего я тебе об этом говорю? Да для того, дабы ты представлял, как это всё делается; да и бандиты твои должны знать, через что им предстоит пройти... После разговора с Котовским Мишка ехал, зная, с чего ему надо начинать, как действовать и чем заняться перед тем, как идти в Реввоенсовет Одессы. На сходке с братвой, на которой Мишка довёл до её сведения, чем может кончиться их деятель-ность, на вопрос из толпы: «Что делать?» он ответил: «Нам необходимо помочь советской власти разгромить врагов, кото-рые нас веками эксплуатировали и тем самым заставляли из-за безвыходности идти на нарушение закона. Убивать ради выжи-вания, но не воровать, конечно, – это противоречит воровским понятиям, но пока это единственный выход из создавшегося по-ложения. Но вот пришла та власть, которая нас уже начала защищать, а у богатеев отбирать заводы, фабрики, недра и всё, что принад-лежит народу. А мы кто? Народ! Так вот давайте поможем не только государству, но и сами себе. Кроме того, мы избавимся от постыдных слов, которыми честные люди нас окрестили – «воры и бандиты». И если вы прислушаетесь к моему совету идти защищать нашу землю, вот в этом я вижу один-единственный выход, который в дальнейшем может изменить в полном объёме всю нашу жизнь. Повторяю, если мы сделаем то, о чём я говорю, то тем самым мы распрощаемся с нашим ремеслом». Получив поддержку отдельных групп, на четвёртый день Мишка поехал в Реввоенсовет и подал заявление о принятии его людей в новобранцы и с просьбой послать их на борьбу с интер-вентами и белогвардейцами. Прошло десять дней после подачи заявления. Посыльный с пакетом, на котором значилось «лично в руки Винницкому Мо-исею Вольфовичу», нашёл его в одном из кафе города за чашкой кофе и поеданием кондитерских деликатесов. Получив пакет, он немедленно поехал в Реввоенсовет, где узнал о дальнейших своих действиях, и когда они должны предстать перед военны-ми. После этого он вернулся к своим бандитам, назначил день прибытия на место регистрации, предупредив, что будет при-сутствовать сам лично. На второй день все явились в казармы, где с утра до вечера их учили быстро разбирать, чистить и собирать оружие. Следу-ющие три дня проходили военную подготовку, а именно: умение вести рукопашный бой, колоть, стрелять, ползти и прочим военным хитростям, командам и т.д. По окончании подготовки объявили день отправки на фронт. Здесь Мишка подсуетился и попросил один день перед отправкой побыть солдатам дома с семьями, а кому и просто погулять, на что командование с большой неохотой, но согласилось. Районы Молдаванка и Пере-сыпь гуляли сутки настолько здорово, что к отправлению эше-лона пришло из двух тысяч семисот только восемьсот человек, но, невзирая на недокомплект, эшелон ушёл на фронт. Из сведений военных корреспондентов, поступавших в прессу, было сообщение, что вновь сформированный полк, но-мера которого не помню, вступив в бой на одном из фронтов в Украине, разбил и вверг в бегство боевой отряд петлюровцев, за что получил благодарность от командования фронта. А через некоторое время пришли вести со стороны того же фронта, в которых было печальное сообщение о том, что полк, недавно разбивший отряд Петлюры, на сей раз понёс значительные по-тери и бежал с небольшим отрядом. И бежавшие примкнули к отряду Красной Армии, находившемуся неподалёку от места указанного сражения. После этого отряд Мишки Япончика от-правили в Киев, а между Киевом и, кажется, Вознесенском их поезд остановили и, высадив из поезда, всех расстреляли, в том числе и Мишку Япончика. Так бесславно закончилась жизнь короля Одессы и недолгое пребывание на посту командира Красной Армии Винницкого Моисея Вольфовича. – Иосиф Степанович, а что вы можете рассказать о Соньке Золотой Ручке, она ведь тоже из Одессы? – Да, Сонька Золотая Ручка из Одессы, только она жила намного раньше и, как рассказывали, она погибла на каторге на Сахалине ещё до революции. Необходимо сказать, что некото-рые по тем временам маститые воровки Одессы присваивали себе имя «Сонька Золотая Ручка», но быстро сходили с дистан-ции, так как не соответствовали ни интеллектом, ни фантазией, ни масштабом, а также и светскими манерами поведения. Одно помню, будто воры-рецидивисты собирали, то ли уже собрали деньги на надгробный памятник Соньке Золотой Ручке, но где его хотели установить, этого не ведаю. Вы знаете, возможно, и была такая воровка, но мне кажется, что многое является гиперболой для создания и возвеличивания мифа о её «золотых ручках». В Одессе в тот период много было бандитов и воров-рецидивистов, но таких ярких, как Сонька Зо-лотая Ручка, Григорий Котовский и Мишка Япончик не было, чтобы о них слагали легенды. Назначение КСМУ В период моей работы в Одесском порту в комсомольской ячейке откуда-то узнали, что я окончил два курса гимназии, и пригласили поговорить. О чём – я понятия не имел. Когда я во-шёл в комнату, где располагалась ячейка, то поздоровался. Кто-то ответил, остальные молчали. Безо всякого предисловия один из сидевших, видимо, считавший себя весьма грамотным, про-тянул мне газету, чтобы я прочитал вслух одну колонку, затем листок бумаги – и попросил написать заявление о вступлении в КСМУ – якобы для одного неграмотного паренька. Я добросо-вестно под диктовку написал заявление и подал его тому, кто мне протягивал чистый листок бумаги. После проделанного по просьбе комитетчика, то есть прочтения и написания заявления, я поднялся, чтобы уйти, но они не разрешили. Кто-то из сидев-ших за столом комитетчиков сказал: «Не торопись, разговор не закончен». А тот, который подал газету, громко сказал: «Да он лучше меня читает и пишет! Вот мы тебя и пошлём в дальнюю деревню – учить детей читать и писать». Я начал отказываться, что я не член Коммунистического союза молодёжи Украины, на что они мне тут же ответили: «Мы только что тебя приняли!» И все тут же подняли руки, дав мне понять о том, что я принят. Таким образом, все мои доводы ни к чему не привели. Тогда я попросил подумать, на что один из членов ячейки ответил: «Думай не думай, один день на сборы, послезавтра отправляйся!» А второй сказал: «А я завтра подго-товлю тебе мандат и принесу прямо на рабочее место, и тогда же получишь инструкцию». После этого собрания я пошел к начальнику гаража – Иль-ченко Ефиму Семёновичу – и рассказал о том, что меня направ-ляют. Он подумал и сказал: «Я не смогу тебя отстоять – это политическое мероприятие и очень серьёзный вопрос. Опубликован декрет об образовании, подписанный Лениным, скажу тебе больше – народ поддерживает его, так что, коль поручили, – выполняй! Конечно, если бы у тебя было педагогическое образование, тебя могли бы оставить здесь, в городе, а поскольку у тебя почти среднее – это я так мыслю, – то тебе надо ехать, хотя мне очень жаль отпускать такого слесаря и шофёра». На второй день примерно в пятнадцать тридцать тот самый умник и говорун, назвавший себя Василием Горбенко, в кабине моей машины вручил документ, а прежде чем уйти, сказал: – На основании этого мандата ты сможешь ехать на поезде, машине или пароходе и только в том направлении, что указано в мандате, а как ты будешь добираться – это уж ты сам выбирай. Да, чуть не забыл: билет РКСМ мы тебе вышлем чуть позже, но по прибытию ты сразу встань на учёт, – предупредил меня Василий, после чего вместо «до свидания» слегка приподнял кепку, спрыгнул с машины и пошел из расположения порта. Поставив автомобиль в гараж, я зашёл к Ефиму Семёновичу и положил на стол мандат, который мне только что вручил Ва-силий Горбенко. Тот внимательно его прочёл, покачал головой и сказал: – Ты знаешь, для меня обиднее всего, что я не могу тебя удержать и помочь!.. А потому сейчас зайди в расчётный отдел бухгалтерии, они приготовили тебе полный расчёт. КСМУ горо-да меня ещё утром предупредил о твоём отъезде – вот поэтому мне пришлось подготовить расчёт к твоему отъезду. Вот что скажу на прощание. Работать ты умеешь, знаю – не подведёшь на новом месте, хотя для тебя это совершенно новое дело, но ведь, придя к нам в гараж, ты тоже начинал с нуля и вскорости всё освоил, и очень здорово, спасибо тебе! Дай я тебя обниму – кто знает, встретимся ещё или нет, если увидишь отца – передавай привет. Ну, теперь всё – прощай! Когда я распрощался с Ефимом Семёновичем, мне вдруг пришла мысль: «Что-то друг моего отца не договаривает, только что именно?..» Спросить его тогда я не осмелился, поскольку, как мне показалось, дело не в нём... а в ком – я тоже не знал… Я решил, прежде чем ехать к месту назначения, заехать до-мой, поскольку соскучился, так как почти два года не был дома, это была первая такая длительная разлука с семьёй. Шкатулка княгини Барятинской Дома встретили меня радушно. По радостным лицам и креп-ким объятиям я понял, что все сёстры и брат тоже соскучились по мне не меньше, чем я, за время разлуки! Работавший в своём кабинете отец, услышав радостный визг детворы, решил узнать, в чём дело. Увидев меня, окружённого, решил присоединиться к радостной кучке своих кровинок, которые, не скрывая восторженных эмоций, продолжали верещать вокруг меня. Когда он направился к нам, находившимся в центре небольшого зала, как мне показалось – суровые глаза отца затянула слабая пелена накатившихся слёз радости! А чуть позже он мне рассказал: «Когда я шёл к тебе, окру-жённому сёстрами с братом, в ушах у меня было не верещание столпившихся в зале детей, а многоголосая трель птиц в летнем саду на закате дня». Увидев приближающегося отца, дети начали расступаться, освобождая мне проход для встречи; увидев отца в пяти метрах, я бросился к нему навстречу, обнял его – мы долго стояли мол-ча. Надо быть честным, я тоже испытал не меньшее волнение, увидев сильно осунувшуюся фигуру и в морщинах худое лицо отца, у которого, как мне раньше казалось, никогда внешность не менялась. Только глаза то затягивала пеленою слеза, то они искрились от счастья. Весьма скромный обед, не похожий на дореволюционный и на тот, который я впервые приготовил, всё-таки был в мою честь, и трапеза прошла хоть и скромно, по-семейному, но доб-рожелательно и торжественно! Вставая из-за стола, отец, глянув в мою сторону, сказал: – Чуть погодя, зайди ко мне. Хочу от тебя услышать о тебе всё, с момента отъезда по сей день и очень подробно. Надеюсь, привет привёз от моего друга Ефима? – Извини, пожалуйста, папа, я забыл – он не только привет передал, но и в гости ждёт тебя! Примерно через полчаса, постучав, я зашёл в кабинет. Отец, сидевший на диване с книгой, кивком головы пригласил сесть рядом. Внимательно посмотрев на меня, слегка качнув головой и притянув правой рукой к себе, он затем нежно ткнул ладонью в мою голову и попросил: – Расскажи, сын, как ты всё это время жил, кем работал, ка-кую профессию освоил, где жил, как питался, если у Ефима Се-мёновича работал – тогда как он там выкручивается в порту, при часто меняющихся властях и политике; в общем, меня интересует всё! И к какой власти он больше склонен. Или он уже определился, с кем собирается продолжить старость коротать? – Во-первых, тебе большой привет от Ефима Семёновича, он жив и здоров, а как он выкручивается в такой обстановке, для меня – загадка... И к какой власти он больше привержен, он не делился со мной, не тот возрастной ценз, да и интересы разные, но самое главное – работать заставляли помногу. На все первые вопросы отца я ответил, как было на самом деле, от чего он остался доволен и тут же задал вопрос, на кото-рый в то время не ответил бы даже самый прозорливый и сме-лый ведун и политик: – А что ты думаешь насчёт революции, которая продолжается без малого два года, и чем кончится, и когда?.. – спросил отец, глядя в упор мне в глаза. – Честно говоря – я не знаю. Лишь по ропоту рабочих делаю вывод, что простой народ недоволен всеми богатыми: банкира-ми, фабрикантами, помещиками, купцами и офицерами в армии, а особенно интервентами, которые, сойдя с палубы на нашу землю, считают себя хозяевами и чинят террор, насилие, кото-рые им сходят с рук. Ещё большее недовольство выражают простые люди властью, которая меняется со скоростью смены погоды на севере, и каждая приходящая власть всё больше старается выжать из народа, больше, чем он может произвести или сделать. Я это знаю не понаслышке. В Одессе, когда мы разгружали англо-французские корабли с военной техникой и оружием, гру-зили на машины и телеги и тут же отправляли, а когда проезжа-ли по городу, народ колонну забрасывал чем попало, награждая самыми изощрёнными матами сопровождающий колонну кон-ный отряд, – крикунов догоняли и стегали нагайками. – Так вот какие грузы выгружали, а говоришь, не знаешь, как он выкручивается... Ты не знаешь, Иосиф, как народу тяже-ло жить! Продукты, кроме рынка, нигде не купишь. Благо – у нас в деревне родственники живут, они-то нам и помогают, ина-че не знаю, как бы мы выживали. – Папа, сейчас очень многие уезжают за границу, кто на чём: пароходами, поездами, пешком. А ты не думал об этом? – Во-первых, не уезжают, а бегут – и бегут с капиталом, а я не хочу: здесь моя родина и я не капиталист, мне нечего терять. Нет капитала! Я просто управляющий государственным банком, а не собственник. Сын, вспомни, сколько раз государь, находясь в Ялте на отдыхе, получал у меня деньги, а ты спрашиваешь. Иосиф, хочу, чтобы ты понял одно: я работник финансовых структур высшего ранга и работаю очень давно и хорошо, а это значит, что любая власть нуждается в таких опытных специали-стах. Вот поэтому со мной будут считаться, а я должен соблю-дать нейтралитет в политике и не вступать в какие-либо группи-ровки. Вот почему меня не трогают и приводят к присяге в ча-сти должного проведения финансовых дел. – Папа, ты как-то говорил про шкатулку с драгоценностями великой княгини Барятинской, которую она оставила на хранение в твоём банке, не помню в каком году. Скажи, она до сих пор здесь хранится, в банке, или её княгиня уже забрала? Судя по сообщениям прессы, Великая княгиня Барятинская давно уже за границей живет в роскоши и полной благости, а про революцию в России, как говорят там у них в верхах – «смуту», знает извращённо из бульварной прессы либо от богатых беглецов, ежедневно пополняющих ряды безработных Парижа и близле-жащих окрестностей. – Это, Иосиф, сказанное тобой, я принимаю как неудачную шутку и это потому, что я давно тебя не видел, соскучился и не хочу ссориться. Ты раньше был намного скромнее и учтивее в вопросах моей работы. Так вот и оставайся таким же! А так, как ты сейчас себя повёл... уподобление этому типу человека тебя не красит, и давай закроем эту тему раз и на всегда. Позволь теперь мне тебе задать вопрос: надеюсь – ты совсем вернулся? В эти тяжёлые времена, находясь вместе, мы бы преодолели все препятствия и горести более спокойно. Я всегда знал, что отец на тему своего банка никогда и ни с кем не говорил, а если его донимали, как я сегодня, то он немед-ленно давал резкий отпор. Сегодня он смилостивился, поскольку давно не виделись. – Нет, я через несколько часов отбываю по направлению КСМУ в Берёзовку – учить детей, – сказанное мной отец не понял, и тогда мне пришлось рассказать всё по порядку, а затем в шутку добавить: – Папа, перехожу в кузницу ковки кадров но-вого поколения – поколения, чьи дети и внуки будут жить и ра-ботать в третьем тысячелетии, то есть в двадцать первом веке. «Вот бы дожить до такого возраста, – подумал я в это вре-мя, – фантастика! Интересно, каким будет этот век?» После отпора, полученного от своего старика, мне ничего не оставалось делать, как сменить тактику поведения, дабы не огорчать его. Я спросил о старших сёстрах, кто и где: «Папа, расскажи, пожалуйста, о сёстрах, думаю, они пишут тебе, и ты им тоже, не так ли? Хочу хотя бы знать, как и где они: Анна, Елизавета, Екатерина, Мария и Софья?» «Анна уехала в Польшу преподавателем в Варшавский ин-ститут и там защитила какую-то учёную степень по матема-тике. Якобы собиралась выйти замуж, он тоже какой-то учёный. Елизавета была в прифронтовом госпитале, врачует где-то недалеко; на том же фронте Мария – спасает белогвардейцев в качестве сестры милосердия. Екатерина замужем за командиром Красной армии, а работает поваром, потому что нет работы по её специальности. От Елизаветы последнее письмо было примерно месяца три тому назад, в нем она писала, что её мужа убили на фронте, а вот за кого он воевал, она не написала, и якобы у неё от него остался ребёнок; сколько лет и какого пола – не написала. Вот такие дела невесёлые, сын мой». Я глянул на часы, на которых время показало, что мне пора прощаться. «Папа, мне пора! Не знаю, как мне добраться до Берёзовки, то есть на чём. Папа, ты не обижайся на меня. Ну, пока – и береги себя! До встречи». От отца я вышел с плохим настроением и направился к сёст-рам и брату, с ними со всеми распрощался; они меня долго и настойчиво уговаривали остаться, не уезжать от них. Из отцовского дома я вышел с туманом в голове, единственное, что хорошо помню – только то, что клял себя за недостойное поведение. На душе было скверно, будто кошки скребли – чёрт меня дёрнул пошутить с отцом так неудачно: «Что, захотел умом блеснуть? И перед кем – родным отцом!» – спрашивал я себя неоднократно… Я тогда и подумать не мог, что вижу отца предпоследний раз, а по поводу ухода за границу не думал и думать не хотел, а вот жизнь – суровая штука: та единственная, случайная и не-удачная, шутка оказалась пророческой и роковой! Работа в КСМУ Александровска Где-то примерно через час я пришёл в себя, машинально су-нул руку в карман, нащупал мандат, от которого почувствовал ответственность и доверие КСМУ, возложенные на меня. Кроме того, появилось какое-то уважение к себе за то, что стану учить детей грамоте. Эта затея мне нравилась, хотя я и не имел педагогического образования. Тут я поспешил на автовокзал и буквально точно подошёл к отправлению какой-то колымаги, в которой за рулём сидел об-русевший немец, который стал требовать денег. На мандат он не реагировал, но когда я сказал, мол, если не повезёшь – вызову коменданта, он согласился. В общем, до Симферополя добрался ночью, а утром отпра-вился поездом к месту назначения. На второй день ближе к ве-черу я добрался до Берёзовки. В комитете сидел один секретарь, который, узнав, кто я и зачем приехал, сразу сказал: «У нас уже всё укомплектовано, но хочу попросить тебя от имени нашего комитета поехать в Алек-сандровск. Там работает мой однокашник; так вот он сейчас здесь, в Берёзовке, скоро должен подойти сюда. А пока его нет, тебе предстоит крепко подумать, ехать или нет. Только скажу одно: если ты не согласишься ехать в Александровск, тогда я тебя отправлю в дальнюю деревню, где всего одиннадцать детей и все разного возраста. Кроме того – почему я рассказываю – мы туда послали человека, но он может не выдержать, он не пролетарской крови». После этих слов, произнесённых секретарём, я почувствовал прилив крови к голове, и лицо начало покрываться румянцем. И тут я подумал: «Откуда он взял, что я пролетарий?» В этот момент без стука вошёл тот, кого ждали, и секретарь с вошедшим не заметили моего покрасневшего лица и смущён-ной мины. Пришелец осмотрелся, подойдя ко мне, поскольку я был ближе к двери, чем сидевший за столом Геннадий – так звали секретаря, первым протянул руку и поздоровался, назвав себя: – Я Николай Остапчук, второй секретарь Александровского городского комитета комсомола Украины, – затем подошёл к секретарю Берёзовского КСМ У, так же протянул руку, и, креп-ко пожимая, сказал: – Ты, товарищ мой Геннадий Бажан, пра-вильно сказал: у тебя ничего не изменилось. А вот у меня отсту-павшие белогвардейцы и бандиты произвели очень большие по-громы и пожары. – Погодь, Николай, я тебе приготовил то, о чём ты плакался, а точнее – учителя для сельской школы! Ты с ним только что поздоровался – люби и жалуй. Правда, он ещё не ответил, согла-сен ехать или нет, – это он тебе сейчас ответит, – и, обращаясь ко мне, спросил: – Не так ли? – Я не согласен с предложением учительствовать в связи с неимением педагогического образования и потому, что никогда не занимался учительством. Мало того, я и в Одессе говорил – не смогу преподавать; кроме всего, я ещё и не член КСМУ! Но они тут же проголосовали и сказали, мол, ты уже принят и те-перь обязан выполнять волю партии и народа, и завтра отправ-ляйся по месту назначения, а на второй день вручили мандат – и вот я здесь! – Стоп, стоп! Иосиф, а билет вам вручили? – Нет, всё это произошло позавчера, а вчера мне прямо на работу привезли мандат и сказали, чтобы немедленно отправ-лялся, что я и сделал. А билет обещали переслать. – Хорошо. Если ты не согласен, почему не остался на месте, где и работал, а приехал сюда? – Я так и хотел поступить, но когда пришёл к своему начальнику и показал ему мандат, он только пожал плечами и сказал, мол, как ни прискорбно и со всем моим уважением к те-бе, но я ничем не могу помочь, а утром ему позвонили и сказали, чтобы мне приготовил расчёт. Из этого следует: мне там больше не работать. Да и в городе оставаться не было смысла, а то ещё врагом народа могли объявить да и сослать к чертям на кулички! Вот потому я убрался из Одессы от греха по-дальше. А вам говорю честно: я не справлюсь с такой работой! – То, что ты приехал по мандату, и то, что ты говоришь честно – я понял. Ты исполнительный и порядочный человек, мало того, из сказанного тобой я сделал вывод: правильно мыс-лишь, да и с риторикой всё в порядке. А посему – иди ко мне работать! Ну, не ко мне лично рабом, а в структуру КСМУ, мо-им заместителем или помощником, мы с тобой сработаемся, – сказал Николай. – Иосиф, соглашайся! Он хороший человек – тогда втроём будем дружить, – крикнул с места Геннадий и через мгновенье уже стоял рядом, похлопывая по плечу, затем продолжил: – Ну, соглашайся! – Ладно, уговорили! – сказал я, глядя на их откровение и настойчивость в просьбе о моём согласии. «Ура!» – одновременно прокричали Николай и Геннадий, Николай затем с деловым видом сказал: «А теперь за дело! Значит, так. Я сейчас расскажу прежде всего план нашей поездки, так как я здесь нахожусь нелегально – просто заехал повидать старого друга Геннадия; поскольку это тоже было по пути, то грех было не заехать, находясь рядом. Я сейчас нахожусь в командировке с официальной проверкой всех губерн-ских ячеек, и одна из них в двадцати километрах отсюда. Вот поэтому я у тебя, Геннадий, в гостях на несколько часов, – после всего сказанного он похлопал друга по плечу и продолжил: – Сегодня же мы вдвоём с тобой, Иосиф, должны отбыть для дальнейшей инспекции!» На план действий по инспекции ячеек комсомола Алексан-дровской губернии Николай отвёл всего пятнадцать минут, в которые мы в аккурат уложились, после чего распрощались с Геннадием и поехали на вокзал. По приезду на вокзал мы зашли к начальнику станции, предъявили мандаты и попросили, чтобы он посадил нас в поезд, уходящий в сторону станции Помошная. Хозяин кабинета довольно-таки бесцеремонно поднялся и вышел из кабинета; буквально через пару минут он вошёл в сопровождении дежур-ного по вокзалу, которому, показывая на нас, сказал: – Вот этих товарищей посадишь в вагон на поезд, отходящий через двадцать минут, только смотри – обязательно надо их отправить, они люди государственные и едут по делам, а не на прогулку! – Есть посадить в вагон направлением в сторону станции Помошная! Сию минуту посажу! – козырнул дежурный началь-нику, – Я могу говорить вслух, потому как они народ революци-онного толка и должны знать, куда едут, а главное – должны знать обстановку, на нашей дороге не спокойно. – Говори, ты прав – это свои люди, которые поднимают мо-лодёжь на культурную революцию для полной революционной победы у нас в стране! Давай, говори! – наконец сказал началь-ник вокзала. – Дело в том, что третий день в вашем краю какая-то банда орудует, то ли махновцы, то ли банда Шкуро, так передают по телеграфу мои коллеги со станции Помошная. Вам решать ехать. – Товарищи, мы двое – такие же революционные бойцы, как и вы, мало того – поездка не простая: мы ведём политическую работу и должны её выполнять, чем бы нам это ни грозило, а неподтверждённые телеграммы – это ещё не факт, что они нападают на поезда. Мы едем! Дежурный более не стал дискутировать, повернулся к двери и вышел в зал ожидания. Мы тоже не стали отнимать время у столь занятого челове-ка, поднялись, пожали руки, поблагодарили за оперативность и пошли к выходу, за которым нас поджидал сопровождающий дежурный и милиционер, способствовавшие нашей посадке в поезд. Нападение банды на поезд Интересно и странно: в такое смутное время часто меняю-щейся власти и набегов небольших банд, чинивших погромы и разбои, непонятно, во имя чего и за какой строй воевали и ради чего? Скорее всего – ради обогащения или ради выживания сво-их семей; сейчас тяжело судить и осуждать действия людей того периода. Так вот, повторяю, как ни странно, а поезд отошёл от стан-ции по расписанию в двадцать два пятьдесят. Сказать откровен-но, устроились мы не комфортно, но были рады, что едем по плану проведения инспекций. В вагоне от большого количества народа было душно, да ещё боковой ветер на поворотах заносил чёрный дым паровоза в приоткрытое окно. От монотонного сту-ка колёс и покачивания клонило ко сну, но прилечь не было ни-какой возможности, так как на каждой нижней полке сидело по шесть человек; приходилось через одного отваливаться на спин-ку и дремать минут по тридцать, а потом по команде менялись; теперь эти трое сидели, как столбики, дожидаясь очередной смены. Примерно после трёхчасового путешествия и часовой дремоты Николай, повернувшись ко мне, известил: – Ехать нам до места назначения со всеми остановками примерно шесть часов, если не будет никаких задержек или поломок. Хочу подчеркнуть: утром часов в пять будем на месте и – сразу в волостной город. А пока продолжаем дремать, потому что в дальнейшем придётся работать много, а отдыхать мало. – Послушай, Николай, хочу спросить, что мы должны ин-спектировать? – Я сам толком не понимаю смысла этого слова – в горкоме мне сказали, а потом на пальцах объяснили. В общем, надо узнавать и записывать количество членов комсомола, кроме того, рассказывать о мировой революции, о политическом поло-жении, о перспективах и задачах Советской власти. О рабочем классе, о крестьянине, о молодёжи, о медицине, об образовании и воспитании, а главное – об идеологии, суть которой – как можно скорее прогнать буржуазию с нашей родной земли. Вот тогда заживём и вздохнём полной грудью, когда отдадим заводы и фабрики рабочим, землю – крестьянам; понастроим много школ, новых заводов и начнём выпускать автомобили, самолеты, ну и так далее. Моя голубая мечта – научиться водить автомобиль, знаешь, как это здорово! – произнёс он с какой-то грустной ноткой в голосе после своей тирады. На том и закончили разговор, после чего продолжили дре-мать – теперь уже спали практически поголовно. Едва забрезжил рассвет, меня разбудил тревожный гудок паровоза, однако не обозначавший приближение к станции. По-езд почему-то начал замедлять скорость, и я подумал: «По вре-мени вроде должна быть наша станция». Но подниматься не хотел, боялся потерять место. Повернув голову в сторону окна, строений ни справа, ни слева не увидел, это могло означать, что ещё не совсем доехали. А ещё через мгновенье наш вагон так резко рвануло вперёд, а потом назад, что всех спящих лицом в направлении движения поезда бросило на противоположную сторону, к таким же спящим пассажирам, которые, в свою оче-редь, начали возмущаться и выражаться нелитературными сло-вами. Рвавшийся вперёд паровоз продолжал подавать частые тревожные гудки, извещающие о какой-то опасности. Вначале я подумал: «Может, какая-то авария?» И тут я по-нял, что поезд вновь набирает скорость, а за окном мелькнуло здание вокзала. На некоторое время гудки прервались, зато я услышал конский топот и гиканье наездников, сопровождавши-еся свистом. Тут я, конечно, сорвался с места и уткнулся лицом в окно. Скакавший вдоль вагона бандит с вытянутой шашкой, увидев лицо в окне, махнул прямо в меня, да так резко, что от неожиданности я отпрянул. Николай, наблюдавший из-за моей спины, сказал: «Это махновцы, только непонятно, откуда они здесь взялись?» Необходимо подчеркнуть ошибочность сказанного Никола-ем, так как он был молод и ещё не совсем политически подко-ван, не мог знать про банду настоящих разбойников, которую сколотил вокруг себя Тёртый. Когда-то Тёртый был сотником у Батьки-Махно, но по идейным соображениям ушёл, поскольку не соглашался влиться в Красную Армию, где всюду требовалась дисциплина и поря-док. Тогда-то он и начал создавать свой отряд бандитов-единомышленников из махновцев, петлюровцев и прочих бродяг, в общем, всё отрепье ярых анархистов. Так вскорости к его кучке присоединились недостающие до сотни: кавалеристы из разрозненных бойцов, поддерживающих кто кулаков, кто бело-гвардейцев, кто Шкуро; либо просто разбойники с большой до-роги, понявшие, что в настоящий момент в одиночку не под силу выжить. В то же время, добирая до сотни, он постоянно делал налё-ты, тренируя и испытывая бойцов, а также разжигал страсть к обогащению и подтверждал безнаказанность в свершениях. По-сле удачных грабежей эта кучка бандитов уходила в леса, дели-ла добычу и ждала вестей от своих шнырей с новых мест налё-тов. Теперь же, решившись напасть на поезд, видимо, грабители что-то прознали, раз пошли на такой рискованный шаг. Вдруг кто-то в вагоне скомандовал: «Ложись!» Все сидев-шие на полках пригнулись, так как на полу всем не хватило бы места. А через мгновенье послышались выстрелы. Это стреляли милиционеры, которых специально посадили для сопровождения, когда узнали о банде, орудующей на этом перегоне. Милиционеры отбивались до тех пор, пока не кончились патроны. Бандиты атаковали с двух сторон: а когда убили несколько человек из банды, они тоже стали отстреливаться и сколько-то служителей правопорядка убили, а сколько-то ранили. Так бандиты продолжали гнаться за поездом километров десять, пока у паровоза не кончилось топливо, потому и не дотянул до следующей станции совсем чуть-чуть. Паровоз едва замедлил ход, как бандиты начали на ходу за-прыгивать в вагоны и грабить: били беспощадно тех, кто не от-давал кровью и потом нажитое добро, всё поместившееся в од-ной котомке. Мирных людей не убивали, так как строго было приказано – экономить патроны. Так длилось примерно минут пятнадцать, пока не раздался трёхкратный свист, оповестивший об опасности. Бандиты стали пулей выскакивать из вагонов; подбегая к тачкам, бросали награбленное добро, а сами, запрыгивая на коней, низко припа-дая к холке и нахлёстывая своих спасителей, драпали, периоди-чески оглядываясь на погоню. Ещё через некоторое время в вагон вошёл военный и спросил: «Раненые есть?» – «Вон в углу лежит милиционер раненый. Если кровью не истёк после нашей перевязки – то жив». «Ты жив? Сам можешь передвигаться или тебе нужна по-мощь?» – подойдя к раненому, спросил военный, помогая тому встать на ноги. Увидев, что подошли мы с Николаем, попросил нас отвести его на платформу, где орудует фельдшер и медсестра. – А как вы здесь оказались? – задал вопрос Николай. – Нам позвонили с Помошной и предупредили, что налетела банда на предпоследнюю станцию, пограбили местное населе-ние и магазин, расстреляли двух милиционеров и погнались за составом. Машинист паровоза, увидев налётчиков, не стал оста-навливаться, хотя знал, что до нас не дотянет. После полученно-го звонка мы зацепили пустую платформу, притащили и устано-вили пулемёты, после чего выкатились вам навстречу, – закон-чил он свой сказ. – А вы кто такие, что я вам всё подробно рас-сказываю? – Я Остапчук Николай, второй секретарь комитета комсомола Александровского уезда, а это Бурденко Иосиф, мой заместитель – мы едем с инспекцией по уезду. – Да, читал я твою фамилию в уездной газете, а вот про тво-его зама – впервые. – Так он у меня со вчерашнего дня зам – вот едем по дерев-ням проверять комсомольцев, агитировать и принимать, так ска-зать, пополнять будущие ряды строителей страны Советов! – Так, значит, делаем одно дело, строим социализм. Я воюю и отстаиваю завоёванное, а вы уже ведёте культурную револю-цию и готовите нам достойную смену. Какие же вы молодцы, каким замечательным делом занимаетесь! Пришедший нам на помощь паровоз с платформой зацепил наш состав и дотащил до следующей станции, честно говоря, я её не запомнил, поскольку по прибытии на станцию этот воен-ный, которого мы не удосужились спросить, как его зовут, поса-дил нас на бричку и сказал возничему: «Отвези их туда, куда они скажут», – а сам протянул руку мне и Николаю и, попро-щавшись, быстрым военным шагом удалился. Пленение и расстрел Таким образом, я попал в комсомол и мы стали ездить по Александровскому уезду – волостям, сёлам и деревням. Проехав несколько волостей, я уже прекрасно знал, как проводить работу в ячейках, о том, как говорить о политике, об успехах на фронтах, о сопротивлении белогвардейцев – всё это черпал из газет, попадавшихся на нашем пути. Буквально за два дня до окончания нашей командировки мы нарвались на казачий отряд, в котором нас связали и привезли в какую-то дальнюю деревню. Там закрыли в лабаз, находивший-ся на краю деревни, а утром повели на допрос. Допрашивал нас несколько нервный человек в кителе бело-гвардейского офицера, он больше орал без толку, чем задавал вопросы. Одно нам было понятно: его метод – запугать. И вско-рости моя догадка подтвердилась. После двадцатиминутного допроса, где мы манипулировали, играя словами, но не отвечали на поставленные вопросы, как этого требовал вопрошающий, нас повели на расстрел. Вывели и поставили к боковой стенке лабаза. Человек в офицерской форме приказал двум мужикам в рваных гимнастёр-ках царской армии и таких же галифе приготовиться; по одному виду трясущихся винтовок в их руках видно было, что они не солдаты, а законченные бандиты-алкоголики. Тем не менее, мы стояли, а по телу периодически пробегала дрожь, иногда мне казалось, что подкашиваются ноги – мы ведь не знали, чем они руководствуются, но знали одно: если скажем, кто мы на самом деле, нас расстреляют, а так всё-таки оставалась какая-то надежда. Прохаживаясь перед нами, офицер прокричал нам: «Кто вы такие, чьё задание выполняете, мерзавцы, и какое? И кто вас послал?» Наступила тишина. Все стояли, как вкопанные, только офи-цер подошёл к двум целившимся в нас полупьяным бандитам-оборванцам, что-то прошептал и отошёл. После минутной паузы спросил: «Вы будете говорить или нет?» Прошла угрожающая минута, и вдруг Николай сказал: «Скажите, кто вы и чьи инте-ресы защищаете? Может быть, тогда и мы скажем». Это, по-видимому, взбесило офицера, и он прокричал: «Огонь! Огонь!» Ружья чуточку взлетели вверх, прогремели два залпа, пули от которых на двадцать сантиметров попали в доски выше голо-вы. В момент выстрела мы интуитивно пригнулись; такого, ко-нечно, не ожидали, но перетрусили достаточно сильно, потому что меня, можно сказать, отдирали от стенки вдвоём, когда ско-мандовали: «Марш в лабаз, сукины дети! Вы думаете, я с вами собираюсь шутить? Нет! Расстреляю как собак!» В лабазе всё повторилось вновь. Нам опять стали угрожать и бить прикладами и плетями, выворачивали руки, в общем, те-перь уже на расстрел нас не вели, а тащили. Приставили к стен-ке, после чего псих-офицер прокричал: «Последний раз спрашиваю, будете говорить или нет?» И наш еле различимый ответ: «Мы ничего не знаем, приеха-ли в гости и заблудились», очевидно, был для него последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Он в исступлении прокричал: «Огонь по коммунистам, врагам царя и отечества!» Трижды прокричал и перекрестился. Грянул залп, и опять цель была выше наших голов. Неистовство офицера было безгранич-но, так он бесновался долго. Затем приказал отодрать от стены – теперь уже обоих – и оттащить в лабаз, дать под зад и там бросить: выживут, мол, – так это их счастье, а нет – пусть подыхают; в общем – на все четыре стороны. Нас так избили, что самостоятельно мы подняться не могли. Когда стемнело, подъехала телега, какие-то незнакомые люди погрузили нас в неё, затем спросили куда везти. Когда мы назвали, один из незнакомцев сказал: – Если прямиком, так через два часа будем на месте. А там к кому? – К Кукину Савелию нам надо. – Так это моя родня! Доставим и поможем вам подле-читься. Ну, и стойкий вы народ– кремень! У Савелия Кукина мы переночевали только ту ночь, в кото-рую нас привезли, а на вторую – погрузили на ту же телегу, накрыли сеном и отвезли на ближайшую станцию, уже осво-бождённую от белогвардейцев. Начальник станции, узнав, кто мы такие, посадил нас в первый же поезд, шедший в направле-нии Александровска. В госпитале отвалялись больше недели. После чего я про-должил инспекцию, но в такой переплёт больше не попадал. И так после госпиталя я инспектором прослужил больше двух лет. Приходилось работать в подполье, когда ещё в Алек-сандровском уезде свирепствовали войска Деникина, а затем Врангеля. После того, как Красная Армия прогнала зверство-вавшего Деникина и разбила такого же ненавистного генерала Врангеля, мы стали работать спокойно, только иногда в далёких деревнях натыкались на небольшие разрозненные банды, но и те в дневное время пытались быстрее от нас скрыться; видимо, не раз приходилось драпать без оглядки. НЭП Наступивший тысяча девятьсот двадцать первый год, како-вой своим историческим значением явил Новую экономическую политику в стране, был четвёртым годом борьбы с белогвардейцами, Антантой и разными бандами. А на освобождённых территориях – с разбойниками и грабителями, где прежде волей исторически сложившихся обстоятельств Советское государство проводило политику военного коммунизма, ставшую необходимым условием победы в Гражданской войне. В этот период были нарушены связи промышленности с сельским хозяйством и, как следствие – между рабочим и крестьянским классами. Упадок сельского хозяйства тормозил развитие промышлен-ности и вызывал недовольство крестьян. Бесшабашно проводи-мая продразвёрстка посеяла сомнение в правильности политики, осуществляемой страной, и тем самым подрывала экономику в целом, а это уже угрожало устоям молодого Советского госу-дарства. – Из вас, Иосиф Степанович, хороший историк получился бы, – сказал Селищев, воспользовавшись паузой, когда рассказ-чик взял со стола подстаканник с гранёным стаканом и отпил несколько глотков ароматного чёрного чая. – Всё то, что вы рассказывали про юг нашей страны, мы изучали в школе и институте, но очень поверхностно, а вы – живой человек – пешком прошли по этой истории! – Да, вы правы, на сегодня, если можно так сказать, я живая легенда о том, что происходило в то время и в тех местах. Так вот, НЭП дал большой толчок в экономическом разви-тии страны: стала свободной продажа продуктов, некоторых предметов домашней утвари, мануфактуры, обуви и так далее. Фатальная встреча В начале сентября этого же года в одной из харчевен города Александровска, где я сидел, проглатывая вторую увесистую котлету, подсел за мой столик опрятно одетый мужчина: лет тридцати с небольшим, высокого роста, худощавый, не очень широкий в плечах, с чёрной шевелюрой – и, не приступая к принесённой еде, глянув на меня, сказал: – Давай познакомимся, я Семёнов Николай Николаевич, владетель автомобиля, который сам и вожу. – А чем ты занимаешься, кроме как водишь автомобиль? У тебя есть какая-то профессия – на что живёшь, ведь автомо-биль тоже требует затрат? – Однако, Иосиф, ты не понял: автомобиль, который я вожу, – это грузовая машина, она кормит меня. Я на ней перевожу грузы, за что получаю деньги, на что и живу, – после сказанного он принялся за трапезу; проглотив несколько ложек борща, под-нял голову и продолжил разговор, подойдя к нему издалека. – Здóрово Ленин придумал этот НЭП! До НЭП у меня перевозок мало было, а теперь столько – хоть круглые сутки работай, но самое главное – просят перевозить грузы на дальние расстояния, ну чтобы быстрее, и за это большие деньги предлагают. А у меня нет напарника, который разбирался бы не только в автомобиле, но и в двигателе, вот такому человеку я мог бы доверить свой автомобиль. Я так рассуждаю, поскольку являюсь профессиональным шофёром и возил очень-очень боль-ших чинов! А чем ты занимаешься в свои двадцать лет? Я рассказал ему про себя, где работал, чем занимался, и услышав, что я умею водить автомобиль и в двигателе разбира-юсь, он весьма удивился. И тогда – так, между делом, как бы невзначай начал экзаменовать меня с целью точнее проверить мои познания: то в ходовой части, то в двигателе, то в подаче топлива, то в запуске двигателя. К тому времени он уже съел свой обед и предложил пройти к его грузовику. Когда мы подошли к его машине, стоявшей напротив хар-чевни, он неожиданно предложил: «Не хочешь прокатиться за рулем моего автомобиля?» Вначале его слова я принял за шутку, но, когда он посадил меня за руль, – понял, что он не шутит. Проехав пару улиц, он начал меня агитировать работать в паре с ним, поскольку на него вышел один заказчик – из нэпма-нов – и предлагает развозить разные товары из Ялты. Когда Семёнов произнёс, что груз будем забирать из Ялты, тем самым он посулил мне возможность заниматься той работой, которую я умею делать и люблю. Работу же в комитете комсомола Александровского уезда, которой я занимался, выполнять мог любой, кто был немного образован и вдохновлён идеями революции тех времён. А профессия водителя в те времена считалась элитарной, здесь требовался и иной склад ума, характера; и приравнивалась она к некой касте пилотов. Прошло почти четыре года, как я ушёл из дома, и только один раз наскоком побывал там среди своих всего несколько часов, а тут смогу чаще бывать дома и видеть всех: отца, сестёр, брата, друзей и одноклассников, ведь жизнь улучшается с каждым днём! Покатавшись примерно минут тридцать, я для себя принял решение: буду работать с Семёновым, так как это – моя стихия. А когда мы остановились, Николай, не вылезая из кабины, начал меня снова агитировать на работу с ним такими словами: «Иосиф, ну, давай соглашайся, я вижу, мы сработаемся, да и заработаем хорошо на будущую жизнь, пока у нас есть возмож-ность. А то я слышал – НЭП ненадолго». Семёнов помолчал и продолжил: «Ну же – соглашайся, а то мне надо завтра ехать в Ялту грузиться мануфактурой и везти первый рейс в Джанкой, потом в Сочи, затем сюда в Александровск. В общем, склады с грузом нэпмана находятся в Ялте. Короче говоря, на месяц ра-ботой мы обеспечены». – Скажи, Николай Николаевич, откуда у тебя этот грузовик? – действительно он твой и документы у тебя на него есть? Не получится ли так: не успеем выехать за город – нас остановят, отберут машину и груз, тогда что будем делать? Хорошо, если ещё что-нибудь не пришьют! – Можешь не волноваться: грузовик мой и с документами у меня всё в порядке. – Насколько я знаю, пока грузовые автомобили частным ли-цам в данное время не продают. – Зря ты так думаешь, нэпманы сейчас всё покупают и всё продают. А вот как мне достался автомобиль, я пока тебе могу сказать одно: его я взял в аренду в одном гараже за определён-ную плату с правом перевозить грузы в любой город нашей страны – куда посчитаю нужным, – остановил своё повествова-ние Николай Николаевич. Здесь он слукавил насчёт того, что взял в аренду. Фактиче-ски этот грузовик то ли немецкого, то ли французского произ-водства ему отдал белогвардейский офицер за золотой перстень и золотые часы. Это произошло в Ялте, когда Красная Армия разбила и гнала войска Врангеля из Крыма. В этот момент остатки белогвардейских войск в панике бросали всё и грузи-лись на пароходы, которые их увозили в Турцию, страны При-черноморья и Средиземноморья. Больше всего Николай жалел золотые часы – якобы подаренные ему за добросовестную службу при дворе его Императорского Величества Николаем II в качестве личного водителя! О том, что Николай имел звание белогвардейского полков-ника, Иосиф узнал только через двадцать лет. Далее Иосиф Степанович продолжил: «А документ у тебя есть на право вождения автомобиля? – спросил я у своего вербовщика. Тот отвечал: «У меня есть до-кумент – весьма надёжный, а у тебя какой?» – «Я тоже имею бумагу, заверенную двумя печатями портовой службой Одес-сы.» – «Ну вот и прекрасно! Значит, согласен? Если да, тогда завтра утром выезжаем в Ялту за грузом». Так я начал работать с Николаем и возить грузы. На второй день с восходом солнца мы отправились в Ялту за грузом, о котором говорил Семёнов. Вы, конечно, представляете дороги тех лет, гравийные и обыкновенные грунтовые. День выдался жаркий, ветерок нас подгонял в спину, обгонявшая пыль закрывала нам видимость дороги и в то же время прилипала к нашим потным телам. Чтобы как-то скоротать путь, мы рассказывали свои биографии, правда, очень коротко, но самое главное. Когда же мы о себе рассказали, а путь ещё не был пройден, начали задавать друг другу интересующие вопросы в меру любопытства и интересов. Постепенно стали по очереди расспрашивать о родителях и родственниках; когда я сказал, что наша семья состояла из пятнадцати человек, Николай не только удивился, но и не поверил, а когда я перечислил всех одиннадцать сестёр и брата Алексея, он присвистнул, сказав: «Вот это да! Тогда позволь узнать, а кем работает папа?» – «Отец мой – управляющий банком города Ялты и уже очень давно». – «Скажи на милость, как он умудряется оставаться управляющим банком в такие сложные времена? Ведь когда власть уходит, она в первую очередь очищает банки, а вступающая в город власть спешит в банк – поживиться хотя бы жалкими остатками. Видишь, как интересно получается: каждый старается поживиться, а проще сказать – хапнуть чужое и таким путём разбогатеть! Да, представляю, каково твоему отцу в таких ситуациях. Эти за-хватчики не считаются ни с кем и не соблюдают этику – мате-рятся, а иногда и рукоприкладство идёт в ход. Извините, я не завидую твоему отцу». Я ему задал аналогичный вопрос в последнюю нашу встре-чу, и он рассказал, как он поступает в этих случаях: «Иосиф, я их беру за руку и веду, показываю хранилище. Когда они убеж-даются, что нет ничего – тогда я им показываю книгу прихода и расхода. Они в этот момент моментально преображаются и не соблюдают никакого этикета и, более того, превращаются в зве-рей, причём неуправляемых! Я думаю, что твой отец, проработав столько лет в банке, пе-режил не раз ограбления и налёты, отчего стал мудрее и хитрее других. Вот поэтому у него, очевидно, есть какая-то тайная ка-мера или как там её называют – хранилище, о котором знает он один». – «Между прочим, я тоже об этом подумал, когда по-следний раз с ним разговаривал насчёт одной вещицы, которую ему оставляли на хранение, но он мне не ответил нет, хотя и не сказал да». – «О какой вещи ты с отцом говорил, которую он утаил от тебя?» – «То ли в шестнадцатом, то ли в семнадцатом году Великая княгиня Мария Владимировна Барятинская, пере-ехав из своего поместья в Ялту, привезла с собой шкатулку с драгоценностями и принесла к отцу в банк на хранение, так вот она долгое время находилась в банке. А тут началась в семна-дцатом году Февральская, затем последовала Октябрьская революция, видимо, она посчитала, что путешествовать со шкатулкой опасно, в связи с тем, что были нападения, грабежи и ненависть к богатым; видимо, из этих соображений шкатулка оставалась в банке. Потом княгиня уезжала за границу, возвращалась, невзирая на смену политического строя в стране. Некоторые бульварные газеты отслеживали знаменитостей царских времён, как это я читал в газетах. А последний раз, ко-гда я был у отца, спросил его насчёт шкатулки и не думает ли он уехать из страны, он рассердился, но ничего не ответил. А посему я сужу – она ещё у него. Из-за этой злосчастной шкатулки у нас натянулись отношения. Хотя я и сказал, что пошутил, а он ответил, мол, с отцом так не шутят, когда речь идет о воровстве либо измене, а тут оба вместе – это уже явный поклёп на честного человека». – «Скажи Иосиф, в этой шкатулке действительно большие драгоценности?» – спросил Николай, приподняв на затылке кепку так, что козырёк опустился до самых бровей, и, почёсывая затылок, хитро ухмыльнулся. «Не могу сказать, поскольку не видел ни содержимого шка-тулки, ни реестра, но думаю, что должно быть большое количе-ство женских украшений с бриллиантами, жемчугом и другими драгоценными камнями в золоте. Надо полагать, состояние шкатулки весьма велико. Рассуди сам, какое положение эта династия занимала в обществе до революции. Николай, ты же не из простых мужиков, бывал во многих кругах светского общества и тоже не раз твой слух улавливал эту княжескую фамилию. Невзирая на твоё молчание, уверен, что ты про неё знаешь лучше, чем я». После слов, услышанных от меня, Николай слегка вздрог-нул, но я этого не заметил. Мотор продолжал рокотать, дорога под колёсами машины убегала назад, покрываясь клубами пыли, и всё больше сокращала расстояние к намеченной цели. Уже не раз перед глазами представала панорама великолепного Чёрного моря – периодически скрываясь за горами и небольшими сопка-ми. А мы, сидевшие в кабине, теперь уже напарники, ехали за грузом и молчали, очевидно, у каждого была своя думка в голо-ве. Я думал о том, как встретиться с отцом, которого при по-следней встрече сильно огорчил злосчастной шкатулкой княгини Барятинской и вопросом об убытии за пределы родной страны – и теперь не мог придумать оправдания своим словам. Николай, по злой иронии судьбы, тоже думал об этой же злополучной шкатулке с драгоценностями, но его мысль терзала в другом аспекте: «Как бы точнее узнать: действительно ли шкатулка у отца Иосифа, и если да, то где она спрятана и как найти этот тайник со шкатулкой, и как изъять. Только сложность в том, что раз уж он сыну не обмолвился о её наличии, значит, мне уж и подавно ничего не скажет!» Вот с такими мыслями мы подъезжали к Ялте на второй день в первом своём совместном рейсе за грузом. «Слушай, Иосиф, а где я буду ночевать? В город приедем ночью, мало того, город мне незнаком – и что прикажешь де-лать?» – «Не волнуйся, переночуем у нас в банке – машину за-гоним во двор, а сами в дом – нам будут рады, и даже покормят и в мягкие постели спать уложат». Как я и говорил, встретили радушно, накормили, напоили и уложили спать. Как ни странно, проснулись мы рано, проделав элементар-ную утреннюю процедуру. Так как до завтрака ещё оставалось немного времени, мы хотели выйти в сад. В это время нам встретился отец. После приветствия Николай вдруг попросил отца: «Вас не затруднит показать мне отделы банка, его службы и их работу, поскольку хочется знать работу такого учреждения – это ради интереса». Отец посчитал просьбу как заурядное любопытство либо любознательность, но, после того как посмотрел на время, ска-зал: «Мне некогда, поскольку необходимо осмотреть здание и встретить подчинённых, а вот Иосиф вам всё покажет и расска-жет, но только через пятнадцать минут, когда уже все будут на местах. И ровно через тридцать минут встречаемся за столом. Вы ведь тоже спешите на склады за грузом?» В течение пятнадцати отведённых минут я водил его по от-делам и секторам банка, где показывал и рассказывал об их работе – в меру своих познаний. Рассказывая об одном из отделов, я почувствовал на себе чей-то взгляд. Резко повернув голову, увидел, как отец ведёт наблюдение за нами. О работе отделов Николай слушал, но без особого интереса, а вот когда я повёл его в хранилища, так там он стал значительно внимательнее всматриваться в двери и стены. И уже завершая осмотр, он вдруг спросил многозначительно: – А нет ли специального тайника, куда отец складывает дра-гоценности богатеев? Слушай, Иосиф, управляя таким банком и имея столько отделов, наверное, нужно иметь бронированный сейф, в котором хранятся все ключи? – Нет, ключи отец хранит у себя в комнате, в которой спит, – ответил я не задумываясь. – Да сейчас брать и воровать нечего! Точно в назначенное время мы вошли в столовую, где сёст-ры и брат ждали нас троих к завтраку. Завтракали не торопясь, но он прошёл быстро, и все разбежались по своим делам. Мы, как и планировали, отправились грузиться. Загрузив-шись и получив документы, поехали на рынок купить кое-чего к обеду, подъехали к банку. Войдя в дом, начали готовить стол к обеду из накупленных продуктов. Едва закончили приготовления, как пришёл отец. Увидев на столе изобилие нарезанных и приготовленных для обеда продуктов, отец удивился и, поблагодарив за приглашение, приступил вместе с нами к трапезе. Мы сели втроём, поскольку брат и сёстры целый день заняты, кто на работе, а кто на занятиях. Закончив обедать и не вставая из-за стола, отец так же, как и в прошлый раз, только очень вкратце попросил рассказать, как я прожил этот короткий отрезок времени. Пока я описывал свое бренное существование, Николай молча и с большим терпением внимал мой рассказ. Перед тем как расстаться, теперь уже неизвестно – на сколько, чёрт меня дернул просить прощения у отца за тот ин-цидент со шкатулкой: – Папа, извини меня за прошлый разговор о шкатулке вели-кой княгини Барятинской, я виноват и не хотел тебя обидеть, извини меня и не суди строго. – Ладно, сын, как видишь, я уже забыл это недоразумение и очень рад, что ты осознал свое непозволительное поведение в отношении меня. Николай словно ждал завершения реплики отца; крякнув, он спросил: «Степан Алексеевич, а правда, что у вас хранится шка-тулка с драгоценностями княгини Барятинской?» В ответ на это отец обратился ко мне: – Иосиф, ты опять про злополучную шкатулку княгини Ба-рятинской, напоминание о которой всякий раз портит наши от-ношения? А теперь уже и твой сотоварищ включается! Вы что, сговорились трепать мою нервную систему? Я только что поза-был и простил тебя за прошлое недоразумение. Так ты вновь – и теперь уже с поддержкой – напомнил о нём. Если кто-нибудь ещё хоть каким-нибудь одним словом об-молвится о шкатулке, не посмотрю на этикет гостеприимства – выгоню к чёртовой матери, понятно?!, – и, немного успокоив-шись, произнёс: – Либо прямо сейчас можете покинуть сей дом, тем самым избавить меня от передряги – дверь открыта! – Папа, я хотел повиниться – и более ничего, а Николай спросил ради интереса и поддержания беседы. «Вы меня извините, Степан Алексеевич, но я и не думал вас огорчить своим вопросом». – сказал Николай и, взяв хозяина под руку и продолжая беседу, отвёл его на такое расстояние от меня, дабы я не услышал разговора с отцом; и здесь он сказал следующее: «Дело в том, что княгиня давно уже в Европе, а её драгоценности здесь, мне подумалось: это более чем странно. Обычно, выезжая за пределы страны, наши знаменитости берут с собой все украшения с целью пощеголять и удивить иностран-цев своим богатством. Мой вам совет, как бывшего государева служителя, отдайте сыну эту злосчастную шкатулку, и пусть он уезжает за границу и живёт там счастливо». – спокойно закон-чил Николай свою тираду. После этих слов гостя лицо моего отца побагровело, желва-ки на скулах задвигались, и он, весь затрясшись от негодования и ярости, прокричал: «Ты спроси, он этого хочет? Я знаю: мой сын этого не хочет, и у него не такие мысли, как у тебя. Здесь видна только твоя корысть, а посему – вон из моего дома!» За-тем он повернулся теперь уже с лиловым лицом ко мне и про-кричал: «Чтобы я этого бывшего государева извозчика до конца жизни в своём доме не видел, а если и у тебя такие же мысли, то и тебя тоже – вон отсюда немедленно!» Николай, видимо не ожидавший такого оборота в настроении Степана Алексеевича, стоял в недоумении; я, не дожидаясь скандала, подошёл к Николаю и жестом руки так, чтобы не ви-дел отец, показал в сторону двери. Николай понял и тут же вы-шел во двор. Мне пришлось долго уговаривать отца, чтобы он успокоился, и как-то уладить охватившую его вспышку негодования. В конце концов он успокоился и, обняв меня, произнёс: «Ладно, забудем этот незначительный эпизод, который мог нас поссо-рить на всю жизнь, а мы ведь так давно не виделись с тобой. Сейчас ты уезжаешь, и через какой промежуток времени ещё увидимся, мы не можем предсказать. А посему, давай прощаться, поскольку вы с обеда хотели трогаться в дорогу, да и я с детьми собрался навестить род-ственников в деревне в связи с тем, что завтра выходной день». Далее, положив мне руку на плечо, он произнёс: «Иосиф, времена вроде бы стабилизируются, мой адрес постоянный, так что пиши хотя бы для того, чтобы мне знать, где ты и жив ли, здоров. И последнее напутствие как отец хочу тебе дать: уйди от этого рокового человека, он принесёт тебе много бед. То, че-го он тебе желает, это хорошо продуманный ход, но не в твою пользу, а в его корысть. Прислушайся к моему совету и чаще анализируй его действия, тогда быстрее поймёшь все его ухищ-рения». После этого мы начали прощаться. Надо сказать, это была моя последняя встреча с отцом, не-взирая на то, что мы ещё не раз забирали груз из Ялты, так как заказчик требовал всё быстрее и быстрее вывозить грузы. Распрощавшись, мы, счастливые водители одной машины, сели и поехали на заправку. Как выяснилось, на этой заправке не было горючего, мы отправились на вторую, но и там его не ока-залось. После некоторых раздумий я предложил поехать в порт, где заправляют корабли, там, кроме дизтоплива, всегда находился в свободной продаже бензин. Прибыв в порт, мы стали в очередь, которая состояла из семи автомобилей, и я пошёл узнать, запра-вят ли нас за деньги. Словоохотливый заправщик спросил, сколько нужно, и, узнав про количество, назвал цену и сказал, чтобы мы двигались в колонне ожидающих заправки. На за-правку машины и запас топлива мы потеряли целых три с поло-виной часа. Время уже шло к закату солнца. Мы прикинули, что до ближайшего крупного населённого пункта до полуночи не доберёмся, а раз так – решили заноче-вать в Ялте и с рассветом – в путь. Поскольку отец уезжает в деревню, нас дома уже не ждут и не покормят. После такого умозаключения мы отправились, не помню, то ли в столовую или закусочную какую-то, не торопясь поужинали, затем немного посидели неподалёку от машины, с которой не спускали глаз, а когда глянули на часы, то оказалось – уже девятый час, и мы поехали на ночлег в отчий дом. Поставив машину, мы попросили уже знакомого нам сторожа покараулить её ещё эту ночь, за что сразу заплатили ему названную им сум-му, а сами пошли спать, дабы не проспать рассвет. Успокоившись тем, что машина с грузом находится под бдительным оком банковского сторожа, мы отправились на ночной покой, и я вскоре провалился в объятия Морфея. Проснулся я – едва небо посерело. Вставать не хотелось, и я решил немного понежиться, а едва закрыл глаза, как предо мной начала проплывать панорама ночного сна: вчерашний раз-говор с отцом, его злое выражение и совет по поводу Николая Семёнова. Так я пролежал недолго, переваривая слова родителя. В ту ночь Николай, проследив, что я захрапел, поднялся, взял из кабинета отца связку ключей от всех дверей хранилищ, после этого сходил к машине под предлогом, что не спится, да и беспокоится о завтрашней поездке. Неожиданно захотел попить воды, за которой послал того же сторожа, а сам тем временем вытащил из-за спинки сидения морской переносной фонарь наподобие «летучей мыши», отнёс в кусты и стал ждать сторожа с питьевой водой. Попив, отправился будто бы спать, а сам, осмотревшись вокруг и убедившись, что кругом всё тихо, открыл дверь в цокольной части здания банка и проник внутрь. Отсчитав четыре ступеньки вниз, он зажёг морской фонарь, у которого три стороны корпуса закрыты металлом, а четвёртая, застеклённая, открывалась для зажигания, и через стекло освещалось нужное место, а по миновании надобности стекло, не гася, задвигалось, словно шибер. Таким образом Николай обшарил все помещения хранилища цокольного этажа и, ничего не найдя, с полным разочарованием позакрывав все двери, через полтора часа вернулся в своё временное ночное ложе. Улёгшись в кровать, он долго ворочался и только под утро заснул в разочаровании и беспокойным сном, в котором приснилась ему та шкатулка-мечта с драгоценностями княгини Барятинской так явственно, что даже проснулся от собственного крика, мол, княгиня, я всё равно её найду и заберу; ты ведь далеко и там у тебя ещё много богатства. А сам во время сновидения то отмахивался руками, то что-то крепко прижимал к груди. И, ворочаясь из стороны в сторону, сопротивлялся – словно кто-то отнимал у него прижатую к груди дорогую вещь. Дремота моя пролетела в мгновение ока. Открыв глаза, я увидел небо того же серого цвета и решил, что это то самое время, о котором мы договаривались, – выезжать с рассветом. Разбудил Николая. Он, продрав глаза, остолбенело смотрел на меня, видимо, не понимая, зачем его разбудили, а через мгнове-нье, сбросив с себя ночную пелену оцепенения, сказал: «Иосиф, тебе первому начинать наш первый совместный рейс с грузом, скажем: твоё боевое крещение и началось с твоей родины – Ялты. А я плохо спал, до обеда подремлю, а пополудни сяду за руль. Ну, с первым нашим почином в век безумных братоубийственных войн – с Богом!» Вот с такими словами мы отправились в первый рейс в по-гоне за заработком. После того, как мы вывезли всю мануфактуру со склада нэпмана, стали возить и колесить по всему Крымскому полуострову, затем в ходе перевозки грузов стали ездить по городам молодой республики Советов: Александровск – Ростов; Херсон – Джанкой; Симферополь – Пятигорск; Владикавказ – Тифлис – Баку; ну и так далее. Абреки Как-то повезли груз в Екатеринодар, ныне Краснодар, там нас загрузили мукой и отправили в Ставрополь, сказали, что там неурожай; из Ставрополя в Нальчик повезли обувь, в Нальчике нам погрузили только что привезённый сахар и отправили во Владикавказ. Вечерело. Не доезжая до города, с правой стороны мы уви-дели трёх всадников, мчавшихся нам наперерез. Николай вынул маузер из-под сидения, где у него был сделан тайник, и стал всматриваться в приближающихся конников в бурках. Немного погодя, он сказал: – Это абреки скачут – грабить нас. Но мы им не позволим этого сделать, а знаешь почему? Да потому, что у них на троих одна винтовка, – и, немного подумав, он добавил: – Поднажми-ка на газ, чтобы они не перегородили дорогу, а то может про-изойти авария, а так я уложу того, который с винтовкой, а эти двое удерут. – Почему ты решил, что у них нет наганов или револьверов? – Да я их изучил. Если бы у них было ещё оружие, они бы им махали, чтобы страх нагнать на нас. Делаем так: как только я выстрелю, ты сразу тормози машину, чтобы я захватил винтовку убитого, иначе они нас будут всю дорогу преследовать, это очень злые и отчаянные люди. Иосиф, ты всё понял? – Да, я всё понял. Абреки не успели перерезать нам путь примерно метров на пятьдесят. Когда мы почти поравнялись с ними, они оказались метрах в тридцати от дороги, и тут же прозвучал выстрел. Как и было мне сказано, после выстрела, как только поравняемся с абреками, необходимо притормозить. Как только я это проде-лал, Николай выскочил и побежал к упавшему абреку, конь ко-торого всё ещё тащил его в нашу сторону. Двое сотоварищей убитого абрека, увидев бегущего на них Николая с маузером, развернули коней и поскакали в обратном направлении, за ними поскакала и третья лошадь, таща убитого, зацепившегося ногой за стремя. Николай, подобрав ружьё, вернулся в кабину и ска-зал: – Поехали, теперь уж скоро будем на месте. – А что будем делать с оружием – это же небезопасно? – спросил я Николая. – Не волнуйся, немного проедем – остановимся, я сломаю приклад, а ствол сброшу под какую-нибудь кручу. – Откуда у тебя маузер? Да и тайник сделан очень ловко и незаметно! – Вместе с машиной достался по наследству, – отшутился напарник и, немного подумав, добавил: – Без него сейчас нельзя – особенно здесь, в Кавказских горах. Селищев, внимательно слушавший рассказ, взял со стола пачку с сигаретами, протянул Иосифу, затем сунул в мундштук, после чего взял в рот и зажёг спичку, поднёс рассказчику и, об-жигая пальцы, прикурил сам. А через мгновенье выпустил изо рта клубы белого табачного дыма, повисшего в зале и постепен-но начавшего распространять едкий запах на всю квартиру, от которого женщины начали кашлять, отмахиваясь руками. Немо-го погодя, Селищев задал вопрос: – Иосиф Степанович, что у вас с ногой, отчего она у вас не гнётся в коленке, где её повредили? – Это, Александр Васильевич, результат моей шофёрской деятельности и неосторожности моего напарника в момент за-мены колеса. Я сейчас поподробней расскажу, как это случи-лось... Дороги и красоты Кавказа ...Немногим раньше я рассказывал, что мы везли сахар во Владикавказ. После того как сдали груз, решили отдохнуть хотя бы сутки и посмотреть столицу Осетии. Отдохнув чуть более суток, вернулись в гараж, где оставили автомобиль на постой, оплатили за сохранность и уже собирались выезжать, как к нам подошёл высокого роста мужчина средних лет, сухопарый, с греческим носом, басовитым голосом и грузинским акцентом. Он спросил: «Не хотите прокатиться в Тифлис с грузом, а отту-да в Баку и – тоже с грузом?» Мы с напарником отошли в сторонку, дабы посоветоваться, поскольку ранее у нас были совсем другие планы. Вначале хо-тели отказаться, но, немного подумав, решили всё-таки ехать. Не дожидаясь нашего согласия, грузин сказал: «Заплачу намно-го больше прейскуранта». Мы на всякий случай поинтересовались: «Сколько?» Он, видимо, был готов к такому вопросу и тут же назвал та-кую сумму, какую мы вовсе не ожидали. Дальнейшие коммен-тарии были излишни. Ещё раз осмотрели свой грузовик, здесь же заправили топливом, подлили воды, после чего сказали: «Са-дись, показывай дорогу, куда ехать». Мужик оказался мобильным, не мешкая ни секунды, за-прыгнул в кузов и стал указывать нам дорогу. Погрузили кро-вельное железо и ящики с гвоздями, несколько бочек с краской, олифой, завели машину и хотели выезжать, но хозяин остановил, сказав: «Пообедайте, потом поедем, а то на военно-грузинской дороге не сильно покушаете. Давайте, вот стол – еда на столе, капитально подкрепитесь». По-быстрому поев и ни минуты не задерживаясь, поехали, чтобы засветло перевалить через гору Казбек и Крестовый перевал, расстояние до которого было чуть больше восьмидесяти километров. Примерно через полтора часа после города Казбеги начали подниматься на гору Казбек. Перевалив через нее, мы через полчаса начали подниматься на перевал Крестовый, и я почувствовал, что кузов начал наклоняться в правую сторону. Николай тоже почувствовал и сказал: «Остановись». Остановившись, мы увидели, что заднее правое крайнее колесо спустило. Подложив небольшой камень под левое заднее колесо, я приступил к замене правого, протянув левую ногу за демонтируемое колесо. А напарник полез под панель у руля, что он там делал, я так и не понял, только дело в том, что он нечаянно задел ручной тормоз, после чего машина вздрогнула и сорвалась с домкрата. Переехав камень, она пока-тилась назад и переехала через мою вытянутую ногу внутренним колесом точно через колено. Испугавшийся напарник быстрее автомобиля побежал вниз по дороге, быстро взял большой камень и положил метрах в пяти напротив левых задних колёс катившегося на него автомобиля, благо что тот не сильно раскатился. Таким образом Николай остановил грузовик, который, налетев на камень, громыхнул и чуток свернул вправо по ходу движения. Напарник чувствовал себя виноватым, быстро посадил меня в кабину. Колено кровоточило и сильно болело. Сопровождав-ший нас грузин протянул мне бутылку чачи, дабы немного боль утихомирить, а напарник быстро поменял колесо. Осмотрев снятое колесо, Николай нашел в нём пятнадцатисантиметровый новый, не ржавый гвоздь, который показал мне и удивленно спросил: «Откуда здесь, на дороге новый гвоздь?» Немного подумав, я ему сказал: «Посмотри все ящики, кото-рые мы везём, целы ли. Ты не забыл? – у нас с правой стороны кузова дыра как раз напротив колёс». Как ни печально, но догадка моя оказалась верной. У одного из ящиков оторвалась боковая дощечка, соответственно, гвозди выпали и, раскатываясь, падали через дыру на дорогу, и один из них угодил в покрышку. – Ну, ты, Иосиф, как так сразу догадался? Это же могло по-вториться! Ты скажи, как нога, потерпишь до Тифлиса? – Ты о чём спрашиваешь, госпиталя всё равно здесь нет, желательно сегодня добраться до пункта назначения. – Да, я всё понял! Сейчас из этого автомобиля выжму всё, чтобы к вечеру добраться до места назначения. Только ты, по-жалуйста, потерпи часа четыре. Правильно говоришь: другого выхода у нас нет. После сказанного Николай быстро ещё раз осмотрел колесо, затем забросил его в кузов, и мы поехали. Теперь я был в роли пассажира, сидел рядом с Николаем, который был за рулём. Ногу с примотанной рейкой пришлось держать на весу, по-скольку на гравийной дороге машину сильно трясло. Прибыв в Тбилиси, нашли больницу. Николай с грузином на руках занесли меня в приёмный покой. Осмотрев ногу, врачи вынесли вердикт: нога в колене не будет гнуться из-за раздроб-ленной чашечки. Через две недели выписали из больницы, а гипс пообещали снять ещё через две недели. Тем временем напарник в Тифлисе занимался перевозками, ожидая моего выздоровления. Надо отдать должное порядочности Николая: он ежедневно навещал меня и привозил кое-какие продукты, фрукты, рассказывал о работе и планах. Хочу вам поведать, что я видел на территории Грузии во время этой поездки. Проезжая Военно-Грузинскую дорогу, я залюбовался чудесными ландшафтами этой удивительной гор-ной страны. Бесподобными извилистыми разными реками: спо-койными, бурно клокочущими, пенящимися, словно молочными; вздымавшимися парáми и шипящими, ударяющими волнами о скалистые берега, пытаясь вырваться из плена берегов на про-стор, – Терек, Кура, Белая, Арагви. Красивыми долинами: бар-хатно-зелёными, волнисто-золотистыми и чаще бело-сиреневыми и даже радужными. Кроме долин, на небольших сопках и склонах гор тоже растут и цветут фруктовые сады и плантации виноградника. Ни одна страна не сможет сказать, что у неё есть места красивее Дарьяльского и Байдаркского ущелий. Кроме того, вдоль всей дороги встречались памятники ста-рины, что характерно для поселений Кавказа прошлых столетий: все сторожевые башни, соборы, крепости строились на сопках либо на невысоких горах, которые находились вдоль дорог, из камней горных пород и из речных булыжников. Характерно то, что многие стоят по триста лет, а вот развалин почти нет, и кладку производили не на цементной основе. Ещё одно скажу: мне посчастливилось увидеть древнюю столицу Грузии – Мцхета, а также строящуюся Земо-Авчальскую ГЭС – для того времени это было масштабное и своевременное строительство в плане ГОЭЛРО. Повторюсь: неудержимо тянет меня расширить своим рас-сказом ваш, Александр Васильевич и Клавдия Петровна, круго-зор о флоре Кавказа, о всех тех, увиденных мною в той поездке по Грузии красотах. Обилие вершин Большого Кавказского хребта, таких как Эльбрус, Дыхтау, Шхара, Казбек и ряда дру-гих, возвышающихся над уровнем моря от четырёх до пяти ты-сяч семисот метров; вершины которых увенчаны реликтовыми ледниками, зеркально отражающими солнечные лучи, тем са-мым увеличивали и поражали моё воображение настолько, что – готов был смотреть часами. И в то же время некоторые верши-ны, что пониже, находились в плену густого тумана либо не-больших тучек. Не представляете, какие чувства я испытывал, глядя на всю окружающую красоту и высоту, на которой мы находились; и порой казалось, что я парю в вышине так же, как орлы, парящие в синеве, в прозрачных воздушных потоках, по-глядывавшие вниз на безмолвное нагромождение горных испо-линов, упирающихся в небо. Иногда, поднявшись на вершину, мы останавливались на перекур или спускались с горы и видели, как орлы в ущельях либо над долиной парят ниже нас, высмат-ривая добычу, а выследив, они пикировали, желая быстрее пой-мать жертву, – это зрелище неописуемое, и в тоже время оно подстёгивало в нас звериный инстинкт и охотничью страсть. Как-то мы повезли груз в Армению, не помню, в какой район и город, вот там я увидел Арарат, опоясанный то ли облаком, то ли туманом чуть ниже макушки. В результате просматривалась макушка-голова горы, а вокруг неё образовались поля шляпы типа сомбреро, и смотрелся Арарат – в белом сомбреро. Не менее живописными я находил долины, ущелья, пологие и об-рывистые берега рек. А уж скатывающаяся либо падающая пенящаяся вода с каскадов водопадов и скал разной высоты – они казались молочными ручьями – воистину завораживала и манила к себе так, что еле хватало сил сдержать себя от соблазна и не закричать от удовольствия и счастья, не броситься в эти кристально, первозданно чистые воды! Нырнуть в такую купель, смыть с себя грехи и грязь той страшной эпохи и вынырнуть, словно новорожденный младенец из утробы матери. Флора тех мест настолько богата, что нет мест, где бы не росло что-то. Склоны гор, сопок, берега рек, низины – всё по-крыто зелёной растительностью: деревьями, кустарниками и травами, среди которых есть реликтовые. – Иосиф Степанович, ты пролежал две недели в больнице, как там за тобой медсёстры ухаживали? Скажи честно, хоть одна из медсестёр приглянулась тебе, или ты какой-нибудь...? – Положа руку на сердце, скажу одно: женщины у них кра-сивые, стройные, но не очень улыбчивые, знающие себе цену; исподтишка посматривают на мужчин, изучая их. Однако нико-гда не подаст вида, если даже кто-то и понравится. Одна беда: в их воспитании заложен женский национальный эгоизм предан-ности своим мужчинам. Что хочу этим сказать: наряду с тем, что грузины-мужчины любят русских и женятся на них, девушки выходят замуж за представителей своей нации, тем самым подтверждают свою приверженность ей. Это не русские женщи-ны, которые выходят замуж за кого попало, лишь бы только пальчиком поманили! Исключительно по этой причине у меня не было никакого шанса закадрить с какой-либо грузинкой. Да, собственно говоря, мне было и не до этого. Скоротечная любовь Однажды Николай приехал в больницу счастливый и весё-лый, почти пританцовывая, и начал рассказывать про даму, про-изведшую на него неизгладимое впечатление. О ней он расска-зывал так: «Не поверишь, Иосиф, встретил порядочную даму, жительницу Баку, она сейчас здесь гостит у замужней сестры. Ты не представляешь, как я познакомился с ней! Нанял меня местный толстосум, чтобы перевезти груз от вокзала в его дом, по деньгам определились на месте. Привожу груз на место – грузчики разгружают, а я стою в стороне, курю. Смотрю – выходит из дома дама примерно моего возраста, мо-жет, чуть моложе и ростом пониже, с прекрасной талией, но с первым зачатком полноты, модной причёской, только главное – в момент движения ею можно любоваться бесконечно! Покру-тив головой во все стороны и увидев меня, она направилась в мою сторону. Вот здесь я увидел её грациозную походку – коро-левы! Но мне захотелось посмотреть её походку с тыла. Я, под видом того, что меня позвали грузчики, зашёл за машину и стал наблюдать, как она проплывает мимо моего взора. Мне трудно было оторвать взгляд от её слегка вздымающихся, прилично выступающих, округлой формы грудей, которые, по всей видимости, не одного мужчину сводили сума. А меня так сразу не только околдовала – магнитом притянула! Тем временем она проходила мимо машины и грузчиков, а я следил за ней не без волнения. После того, как она отдалилась от меня на приличное расстояние, я, обойдя машину, оказался у неё за спиной и теперь стал любоваться её размеренной поход-кой и подрагивающими формами ягодиц, которые теперь уже будоражили мою мужскую силу. Бледно-кремовое, словно мра-мор, чуточку овальное лицо; волнообразные, прилепленные слегка припухлые розовые губки подчёркивали её божественной красоты лицо и нежный характер и в то же время предраспола-гали к общению. Мне она сразу понравилась ещё и тем, что так же, как и я, сверкала зенками, будто одобряла либо отрицала общение! Заслышав шаги за спиной, она обернулась и пошла мне навстречу. Подойдя, поздоровалась, мило улыбнулась и спросила: – Это вы груз привезли? – Да, – отвечаю. – Слава Богу! Хоть есть с кем поговорить, как-никак – со свежим человеком, а то сестра – замужем за грузином – целый день его ублажает. Некогда с ней поговорить. Родня зятя на русском не говорят или не хотят. Чуть погодя я предложил познакомиться, она тут же назвала себя Екатериной, ну я, соответственно, своим именем назвался. Грузчики давно закончили разгрузку, хозяин по приезду уже ус-пел и рассчитаться со мной, а мы всё стояли, разговаривали. Она оказалась весьма интересной и умной собеседницей и, чтобы не привлекать внимания грузчиков и прочих, занятых хлопотами у дома, я решил распрощаться, как вдруг она спроси-ла: – На сегодня у вас есть ещё перевозки? – Нет, – ответил я. – Может, тогда съездим и где-нибудь пообедаем, а то не-много приелась их кухня, хочется чего-то русского. – Поехали, – сказал я. В общем, остаток дня мы провели вместе, а когда привёз её к дому, она с какой-то сожалеющей интонацией в голосе произ-несла: «Я бы вас пригласила, но дом не мой и неудобно, я всё-таки гость. Вот если бы это было в Баку, я бы вас так просто не отпустила». А когда я сказал, что как только мой напарник выздоровеет, мы сразу поедем в Баку, она попросила записать свой бакинский адрес, сказав: «В Баку непременно буду ждать у себя дома! Через неделю я отправлюсь восвояси». Баку В один из дней знойного летнего месяца тысяча девятьсот двадцать седьмого года я предложил, не снимая гипса с ноги, ехать в Баку, поскольку так легче будет перенести дорожные тряски, а гипс в нужное время можно будет снять самим. Кроме того, я ещё руководствовался тем, что есть груз, и нэпман-хозяин нас торопил. Таким образом, придя к соглашению, мы выехали из одного стольного града в другой груженные какими-то деревянными ящиками, окованными металлической полоской. Поверх ящиков в кузов хозяин усадил двух сопровождающих-азербайджанцев, вооружённых карабинами, которых предупре-дил: «Оружие постоянно держите наготове. Запомните одно: перед самым Баку есть маленькая деревенька. Перед ней вас встретят трое моих ребят, увидев которых, вы должны им при-казать, чтобы ближе двадцати метров не подходили, пока не назовут пароль, а пароль таков: „Не встречался ли вам по доро-ге Егор Котовский?‟ Ответ: „По метрикам Котовский Григорий Иванович‟, – и только после этого можете спокойно ехать за ними». А вот какой груз мы везём – так нам и не сказали, только показали какой-то документ, по которому нас всюду безмолвно пропускали, не задерживая ни на минуту. Надо сказать, в те го-ды ездить по дорогам было одно мучение. Дорог практически не было, только направления. Кое-где между городами были щебневые шоссе и широкие грунтовые, а в большинстве – просёлочные. По таким дорогам в дождь ездить было опасно, особенно если дорога в гору и с го-ры: тогда машина становится неуправляемой; когда застревали в глиняной дорожной колее, ходили в ближайшие деревни за бы-ками или лошадьми, чтобы вытащить машину – конечно, не бесплатно. Как и предупредил хозяин груза, перед Баку нас дей-ствительно встретили, назвали пароль. Так мы вышеописанный груз доставили как положено – вовремя и без приключений. В Баку жил мой двоюродный брат Николай с женой и доч-кой, на улице Гоголя. Мы с напарником моим на машине отпра-вились к нему. Софья оказалась дома одна, поскольку только что пришла с работы и готовила ужин. Увидев меня, она обра-дованно спросила: – Ты откуда, да ещё и травмированный... или раненый? Что случилось, как к нам попал и надолго ли? – Мы со своим товарищем на грузовой машине занимаемся перевозкой грузов тем, у кого есть что перевозить и кто в этом нуждается. Сегодня мы сюда привезли и хотим остаться здесь работать, так же перевозя грузы и тем самым зарабатывая на жизнь – таковы наши планы. Софья, а где Николай? – спросил в свою очередь я. – Николай придёт с работы через пару часов, а Катюша чу-точку раньше. Она врач-гинеколог при железнодорожной поли-клинике. К их приходу я приготовлю ужин, и все вместе отужи-наем тем что есть. – У вас что, всего одна комната – как вы в ней размещае-тесь? После сказанного я пошёл к машине и взял сумку с продук-тами, купленными специально для этой встречи, и хотел уже уходить от машины, когда Николай спросил: – Ты здесь остаёшься ночевать или где? – Нет, посижу, поужинаю, поговорим – и пойду в гостиницу, а завтра подыщу квартирку и поселимся, если тебя не приютит твоя лебёдушка. Здесь не остаюсь в связи с тем, что у брата всего одна комнатка, а проживают втроём. Да, а где мы встретимся завтра? – спросил я у напарника. – Я пока не знаю, в какой гостинице остановлюсь. Давай встретимся в одиннадцать у порта. И там обсудим наши даль-нейшие действия по работе. – Хорошо, договорились. Пока! Встреча с кузеном была радостной и тёплой. Долго говорили о политике, проводимой Лениным, о быте, работе, отношениях. После столь долгой гражданской войны нельзя было сказать ничего хорошего, но жизнь постепенно налаживалась. Жили хо-рошо только нэпманы. Заработали все фабрики и заводы. Важно отметить энтузиазм людей в работе и отношение друг к другу в те годы. А с каким пафосом произносили слово «ТОВАРИЩ»! Это слово будто эликсир доброты, который действовал во взаи-моотношениях и разговорах. Прибыв наутро в условленное место, я увидел улыбающего-ся Николая и понял, как он счастлив: лицо сияло, словно начи-щенный латунный поднос. Глаза сияли и периодически замирали, будто вспоминали что-то приятное. В то же время изредка появлявшиеся морщинки на лбу говорили о том, что мысль напряженно работает, прокручивая, по-видимому, прошедшую ночь. После этого его глаза вновь двигались из стороны в сторо-ну, вверх, вниз, улавливая всё движущееся и творящееся в поле его зрения. Мало того, мне показалось, что у него и походка из-менилась, фигура выпрямилась и сделалась какая-то статная и пружинистая. Ведя разговор о наших предстоящих планах в Ба-ку, он как из рога изобилия сыпал шутками-прибаутками, и так было весь день. Закончив рабочий день, Николай вдруг заговорил о костюме, рубашке, галстуке, в общем, про весь гардероб интеллигента. Мало того, всё должно быть во французском стиле, который ему необходим для прогулок со светской дамой. В тот период так ходили нэпманы, за что пролетариат с презрением относился ко всяким модным франтам! На мгновенье я представил: шатен с карими глазами, весьма красивыми чертами лица, широкоплеч, да ещё с пружинистой походкой и великолепной статью. О таких мужчинах женщины только мечтают, особенно те, которым уже за тридцать! Из его поведения я не мог понять: он женился либо хочет жениться? Мне это было странно, поскольку знал Николая, которому – за период моего знакомства с ним – несколько импозантных женщин предлагали себя в жёны, но он всех отвергал. Закончив покупки на рынке, Николай предложил поехать к нему, познакомиться с его пассией, так он её назвал с первого дня; в дальнейшем это слово твёрдо укоренилось в его словаре. Подъехав к частному дому на северо-западной окраине Ба-ку и посигналив, Николай выскочил из машины. В это время хо-зяйка дома уже открывала ворота в довольно-таки просторный двор, в глубине которого хорошо просматривался фруктовый сад. Пока я, с ногой всё ещё в гипсе, спускался с кабины, что приходилось делать с большим усилием, ко мне подошла мило-видная дама и в коротком реверансе с лёгким наклоном головы произнесла: «Екатерина. Очень рада вашему приезду!» В свою очередь и я назвал себя, добавив: «Весьма наслышан вашей красотой и о вашем лицеприятии к жизни – право, я удивлён: вы намного лучше словесного портрета, описанного Николаем». После моих слов её лицо покрылось лёгким румянцем и, лу-каво блеснув глазами, она пригласила: «Прошу в моё скромное жильё, которое досталось по завещанию от моей бедной тётки и в котором в силу исторических обстоятельств приходится жить, к чему я никак не могу привыкнуть». Внутри дом выглядел не столь убогим, как показалось на первый взгляд снаружи. Со вкусом обставленный несколькими предметами старого мебельного гарнитура, небольшой призе-мистый зал выглядел уютно. Хозяйка, извинившись, хотела взять сумки с продуктами, но Николай, опередив её, поднял их и последовал за ней в кухню, откуда через некоторое время по-слышались стуки ножа о разделочную доску. За вкусно приготовленным ужином Екатерина начала инте-ресоваться моим как семейным, так и бытовым положением. Узнав, что ни семьи, ни квартиры нет, она, ни минуты не колеб-лясь, предложила свою четвёртую комнату в доме, которая, как она выразилась, гостевая – с входом в прихожую. Николай ки-нулся меня уговаривать, на что я им ответил: – Не уговаривайте, не тратьте зря слов, я уже согласен! – Вот и славненько! Там есть кровать, в общем, всё, что нужно для непривередливого человека, а судя по вашему харак-теру и поведению, вы именно такой. Вот так мы случайно оказались жильцами одного дома. Вместе ездили на работу и с работы. Внимательно присмотревшись ко мне, Екатерина решила меня тоже женить на своей подружке. В один из праздников, право, я не помню какой, эти заговорщики – Екатерина с Нико-лаем – приготовили по тем временам шикарный обед. И перед тем как нам сесть за стол, в калитку кто-то постучал. Сломя голову заговорщица-Екатерина побежала открывать калитку, и едва отворив, заголосила, да так громко, что за квартал было слышен её восторг и удивление. Обнимая и целуя, она восторга-лась и приговаривала: «Какая же ты красивая, молодая, холеная, модно и шикарно одетая, как я рада, что ты не забыла свою старую подругу да ещё в такой праздник! Пойдем в дом, у нас сегодня будет двой-ной праздник, – видимо, поняв, что сказала не то, прикрыла рот ладонью, а затем опомнилась и продолжила: – У нас всё на сто-ле, идём быстрей!» Пришедшая гостья, подавая ручку в перчатке, с кокетством произнесла: – Лаура Аркадьевна, по секрету и только для вас – дворян-ка. – Я – Иосиф, к тому же хромой, – пожимая руку этой фи-фочке, обнаружил, что к тому времени я уже разучился цело-вать руки дамам и барышням. Как мне показалось, это ей не понравилось. Скажу вам честно, друзья мои, эта фифа мне сразу пришлась не по душе своим жеманством, а иногда и выпадами высокомерия – и эта встреча была первой и последней. «Иосиф Степанович, неужели так ничего у вас и не было с этой, позвольте повторить ваш термин, фифочкой?» – с ехидной улыбкой спросил Александр Васильевич, а сидевшая рядом его супруга Клавдия Петровна, дернув его за рукав, сказала: «Саша, прекрати, как не стыдно спрашивать про это в присутствии су-пруги! Будь покультурней, посмотри, как пренебрежённо-сдержанно рассказывал Иосиф Степанович об этой даме. Я по-няла, что ему и сегодня не хочется вспоминать о ней, – и затем добавила: – Прошу вас, продолжайте». Живя и работая в Баку, я как-то быстро выучился говорить на азербайджанском языке, чему Николай сильно завидовал, поскольку у него ничего не получалось. Однажды, после оче-редного приёма спиртного, мы разговорились на тему языкозна-ния, и он будто случайно проронил: «Теперь с тобой и заграницу можно бежать». Я сперва не придал значения этим словам, но через некото-рое время, опять же по пьянке, Николай вновь повторил то же самое и как бы из-подо лба начал наблюдать за мной и моей реакцией. После очередного его высказывания я крепко задумался: «Неужели он собирается покинуть родину (изменить ей)? Но зачем, ведь у него нет никакого богатства, нет политического и криминального преследования, так зачем?..» И как я ни ломал голову, не мог понять, а спросить напрямую не хватало духа, боялся обидеть его. Шёл второй год первой пятилетки и третий год коллективи-зации сельского хозяйства – последний завершающий год Новой экономической политики – тысяча девятьсот двадцать девятый год. Вот здесь Николай начал метаться, и я не мог понять, что случилось. Почему он постоянно раздражается, да ещё встреча-ется с какими-то подозрительными рыбаками, проживающими в дальних городах – Ленкорань и Астара. В один из майских вечеров того же года я лежал на кровати за чтением книги. Постучав, в мою комнату зашёл Николай и спросил: – Можешь отложить книгу и поговорить со мной? Разговор очень серьёзный – вопрос относится к нам обоим. Этот вопрос может кардинально перевернуть нашу жизнь в противоположную сторону. – Конечно, могу, а в чём, собственно, вопрос? – недоумевая и теряясь в догадках, спросил я. – Вспомни, сколько раз, когда мы выпивали, я говорил с то-бой о возможности бежать за границу. – Николай, я думал – это шутка, мало ли чего может нагово-рить пьяный человек. – Так вот, я говорил вполне серьёзно. Я хочу бежать в Иран. Прозондировал всё – пока ничего не получается. Я пришёл к тебе с вопросом: ты хочешь уйти со мной в Иран? – Сказать правду – никогда об этом не думал. Да и причин нет никаких для этого ни у тебя, ни у меня. После моих слов Николай задумался, весь напрягся с мыс-лью: «А что если я пущу в ход тяжёлую артиллерию? От этих слов он должен испугаться, так как вопрос коснётся и его отца, работавшего управляющим банком города Ялты до революции». Видимо, когда Николай, обдумав, принял решение, он про-должил беседу такой тирадой: – Тебе есть чего бояться: у тебя отец банкир, а ты сын бан-кира. Стоит одному из ОГПУ узнать об этом, как ты и твой отец загремите на Соловки. Скажем так, отец старый, он отжил своё, но ты-то ещё не жил и жизни нормальной не видел, так зачем её губить на корню? – Нет, я не собираюсь никуда бежать либо переходить, там живут персы, а мы их языка не знаем. Как жить, как с ними об-щаться – не имею представления. – Ты ведь знаешь азербайджанский! Говорят, там прожи-вает половина населения Азербайджана, так что не пропадём, да ещё с нашей профессией – шофёрской! – Скажу тебе без обиняков, мне никогда не приходило в го-лову бежать за границу; я имел неосторожность, в шутку пред-ложил эту идею отцу, сказав ему, мол, как-никак, а ты всё-таки был управляющим банка и царю Николаю Второму выдавал деньги, то есть в этот период общался с ним. Так он меня вы-гнал, сказав: «Чтобы я тебя как можно дольше не видел в своём доме». Я почему говорю тебе это? Да потому, что в Ялте, а мо-жет, даже в Москве ОГПУ знает моего отца как облупленного. Кроме того, он уже несколько лет так же честно служит Совет-ской власти. Так что на меня не рассчитывай, никуда я не пойду – не побегу. Мне нечего бояться. Не могу одного понять, ты-то чего боишься? Или у тебя за спиной имеются какие-то грешки? – Иосиф, ты не понимаешь политики государства. Пятилет-ка, которая сейчас проводится, она нацелена на объединение мелкособственнических ремесленников по их специальностям в крупные артели, а то и в заводы. Таким образом они становятся подконтрольными государству. А если точнее, то государство подминает всех под себя – для равноправия – будешь получать голую зарплату и живи как хочешь, довольствуйся тем, что тебе дали. Как ты думаешь, зачем затеяли коллективизацию сельского хозяйства? Для чего мелкособственнические крестьянские хозяйства объединяют с кулаками в колхозы и совхозы, после чего сразу спускают план поставок на сельскохозяйственную продукцию и диктуют, сколько они должны дать своей продукции… Вот в этом году закруглят НЭП, и мы должны будем отдать наш автомобиль и идти батрачить! – Ничего страшного, а сейчас разве мы не батрачим на нэп-манов? А потом будем работать на государство СССР. Ни-колай, посмотри: с каким энтузиазмом люди работают на государственных предприятиях и обращаются друг к другу «товарищ», «друг», а не как раньше – «быдло». Ты ведь не слепой: нэпман постоянно наёмников подгоняет и заставляет работать по десять-двенадцать часов, а там чётко восемь – и ты идёшь домой, чинно, благородно после трудового дня! Выслушав меня – Николай задумался, долго и молча сидел, о чём-то думал и, больше не сказав ни слова, ушёл к себе. На второй день после этого разговора, мы, как ни в чём не бывало, продолжали работать. Точно не помню, прошло много времени, но мы почувство-вали давление властей, нас чаще стали останавливать милицио-неры, люди в гражданской одежде с вопросами: что везём, куда везём, как расплачиваются хозяева грузов, откуда машина – и каждый раз спрашивали, почему не едете домой в Алексан-дровск, где арендуете автомобиль. Мы отвечали разное, мол, ждём груз от поставщика, с которым работает нэпман. Чаще всего говорили, что задерживается груз из Ирана, который должны забрать из порта. Это, конечно, нам надоело, да и ма-шина чаще стала ломаться. В тот вечер после ужина Николай куда-то ушёл, а я только отложил книгу и уже стал засыпать, как сквозь дремоту услы-шал скрип входной двери и тут же слабый стук в мою дверь. Не дожидаясь ответа, вошёл Николай, на ходу говоря: – Надо поговорить, это очень серьёзно. Не могу отклады-вать до завтра – утром моим друзьям я должен дать ответ, едем мы в Ашхабад или нет. Только поэтому осмелился нарушить твой покой в столь позднее время. – Какие друзья? Насколько я помню, ты мне о них ничего не говорил. Потом: о чём идёт речь, какой ответ – утром? Раз уж ты вошёл, так говори всё подробно, в чём дело? Я весь – внима-ние! – Да говорить особо не о чём. Приехал из Ашхабада старый друг и привёз мне письмо, в котором просит, чтобы приехал я как водитель, и привёз механика-моториста, хорошо знающего ремонт двигателей внутреннего сгорания; хорошие деньги пред-лагают. А теперь догадайся, о ком я подумал? – Наверное, о Максиме Максимовиче из порта – ты пра-вильно подумал, лучшего не найти! – О каком Максим Максимыче ты говоришь, он никуда не поедет, он давно у себя на чердаке гроб припас. Этот человек – ты, а чтобы у тебя было время переварить сказанное мной – ночи тебе хватит. Так что – думай. Шофёром работать тебе трудновато, а перебирать двигатели и коробки раздаточные, ну и прочее – в самый раз. Задачку он мне задал со многими неизвестными. Полночи я ворочался, не знал, как поступить. С одной стороны – это было то, что надо, с другой стороны – там жара, пустыня, пустынный ветер «гармсиль»... Да и начинать надо всё сначала – от квартиры до всего домашнего скарба. Но я не мог понять главного: почему такое повышенное внимание ко мне? Никогда не мог подумать о сговоре Николая со своими друзьями, бывшими белогвардейскими офицерами, которые, очевидно, боясь преследования, постепенно переезжа-ли из одного города в другой, поближе к государственной гра-нице, готовясь к переходу. С самого начала нашей совместной работы с Николаем он подбирал перевозки грузов так, чтобы постепенно продвигаться к границе. Только всё это дошло до меня намного позже, а пока он вёл меня в аккуратно расстав-ленные сети. Не помню, в каком часу заснул, а буквально перед тем как подняться – приснилось мне, будто я на рассвете выхожу на начинающий зеленеть светлый луг, за которым простирается то ли река, то ли озеро с большим количеством мелких островков, на которых растут доселе мне неизвестные травы, цветы и ку-старники, издали на вид одинаковые, а цветы разные и внешне абсолютно разной конфигурации! Увидев нечто дивное, я любовался, а через мгновение разо-чаровывался, поскольку видимая ещё минуту назад водная гладь-оазис покрывалась чёрным то ли дымом, то ли – облаком; и вдруг всё словно проваливалось в бездну, и на горизонте зияло как бы облако мутной пустоты, которое то вихрем исчезало, то вновь появлялось и крутилось, словно брошенный шар. Спустя какое-то время вновь на горизонте появлялся оазис с водной гладью и флорой – и так несколько раз. Взирая на всё творящееся за лугом, я продолжал идти, по-скольку даже во сне мне думалось, что это мираж и до него очень далеко. И я заметил, как из того же красного леса выско-чила небольшая стая белых то ли волков, то ли шакалов и стремглав помчалась ко мне. Ощутив опасность и долго не ду-мая, я начал удирать от них в сторону оазиса, а стая зверей всё ближе и ближе подбиралась ко мне; иногда я слышал их дыха-ние у себя за спиной, но не оборачивался, чтобы не зацепиться и не упасть и тем самым не потерять скорость. Убегая от гнавшейся за мной стайки, я всё-таки искал спасения, чего-нибудь в виде дерева, но как назло ничего подоб-ного взору не попадалось – луг был гладок и просматривалось всё как на ладони. Страх переходил в отчаяние. В один из моментов, когда, поворачивая голову из стороны в сторону и ища выход, я взглянул направо вверх и увидел вначале белое облачко, внешне походившее на силуэт человека; при по-вторном взгляде на это белое облачко я увидел, как первый луч раннего восходящего солнца окрасил его в румяный цвет, придав ему точные очертания старика, а вертикально быстро проплывавшие у его предплечья короткие и узкие облачка напоминали отмашку его руки. Он как бы подавал знак: остано-вись, не беги – но, одолеваемый страхом, я интуитивно ускорял бег, не понимая, куда и зачем бегу, и не придавая значения по-даваемому знаку провидения. Убежать в сторону я тоже не мог, поскольку с боков, немно-го опережая меня, тоже бежали, как я говорил ранее, то ли вол-ки, то ли шакалы; луг, на который я вышел, давно уже остался позади. И вот предо мной на какой-то момент возникла всё та же мерцающая водная гладь-оазис – и тут же пропала. В это время я остановился и оказался в нескольких санти-метрах от чёрного клуба тумана. Ещё мгновенье – и этот туман перекинулся через меня и задержался за спиной, а предо мной зияла бездна, на дне которой передвигались какие-то существа. С замиранием сердца я стоял над пропастью, боясь шевельнуться и, позабыв о преследователях – только это продолжалось недолго, – слегка повернув голову и опустив глаза, увидел рядом стоявших особей, подобных мне и напоминавших мне кого-то. Только вспомнить не пришлось: в то же мгновение слабый толчок чёрного облака в наши спины и всех находившихся у края бездны спихнул вниз... Проснулся я весь в поту и с дрожью в теле. Глянув на время, быстро соскочил с кровати, умылся и направился к столу, где Катя обхаживала Николая, намазывая на хлеб сливочное масло и пододвигая к его левой руке. Он, лукаво поглядывая на неё, в то же время с наслаждением попивал чай. Пожелав доброго утра и не дослушав моего приветствия, хо-зяйка пригласила завтракать. Получив приглашение вместе по-завтракать, я сел и принялся за слегка остывший омлет и чай. За завтраком я намеревался затеять ночной разговор, но по выражению лица Николая понял: что это не для женских ушей и что этот разговор обсудим потом. Едва мы выехали за ворота, Николай спросил: – Ну, что ты надумал за ночь? Поедешь в Ашхабад рабо-тать или нет? Там – перспектива, а здесь всё везде занято. Хочу сказать: здесь нам нечего ловить, я уже всё везде про-зондировал. Я ведь на колёсах везде езжу и между делом спра-шиваю, после чего и сделал вывод. А ты что можешь знать в гараже от своих помощников-мотористов, кроме анекдотов да сплетен после пьяных разборок! – Нет, Николай, никуда я не собираюсь ехать. Мне здесь нравится, да и как-никак брат здесь двоюродный. Там я чужой – ни одной живой души! Кроме этого, я собираюсь обратно в Ялту или Одессу. Так что – без меня. Пока шоферили вместе – мне нравилось, а теперь мне всё равно, где работать, да и вольные хлеба кончаются, не всё ли равно – оклады или с выработки. – Слушай, я ведь дал слово и поручился за тебя, что ты при-едешь! Давай договоримся – если тебе не понравится, ты мо-жешь вернуться в любое время, придумаешь причину какую-нибудь. – И когда нас там ждут? – Чем быстрее, тем лучше. Главное – там для нас в комму-налке держат жильё. Думаю, дня за три-четыре соберёмся. – А как же Катя? Дом её, и, в конце концов, как бебехи со-бирать? Нет, ей и месяца не хватит, чтобы всё собрать и упако-вать! Но самое главное: на машине ты туда не доедешь, а делать капитальный ремонт – нужны запчасти. А где их взять? Вряд ли их можно здесь найти. – Вот здесь с Екатериной Аркадьевной надо быть очень ак-куратными в разговорах. Я хочу ей сказать, что мы повезём груз вместе в Тифлис, а дорога дальняя и поедем окольной до-рогой, а не той, по которой сюда прикатили. Честно говоря, я её хочу бросить совсем. Она, конечно, хо-рошая женщина, но не по мне. Я себе в Ашхабаде найду другую женщину. Думаю, что подцеплю ещё лучше – даму души! Всё дело в том, что с самого начала я не обратил внимания на её страсть к половой жизни. Когда мы приехали в Баку, и я приехал к ней домой, она тут же меня затащила в постель, а уж потом начала готовить и кормить. В ту ночь я не помню, сколько раз мы занимались любовью. Тогда я подумал, что она старается угодить мне, и в то же время, будто сама соскучилась по этому делу, поскольку у неё долго не было мужчин. Да и я с голодухи не возражал. Кроме всего, тело у неё рыхлое или, скорее, как вата: ни одной мышцы! Где бы ни взялся за её тело, особенно в такой момент – хочется если не совсем молодого тела, то хотя бы упругого. Да и ещё кое-какие нюансы, но больше говорить не буду, а то подумаешь обо мне нелицеприятно. Пока Николай говорил о Кате, я погрузился в раздумье, по-чему ещё совсем недавно он говорил о ней как о богине, да с таким пафосом и нежностью, а теперь говорит гадости, о кото-рых не только другу или товарищу нельзя говорить, но порой лишний раз и вспоминать неприлично. Мысли мои перебил вопрос, адресованный скорее ему, чем мне: – Что с машиной будешь делать? Продать её некому, по-скольку все знают насчёт НЭП, который сворачивают, а это значит, частные лавочки кончатся. – Насчёт машины надо подумать. Продажу мы обсудили – никто не купит, бросить где попало – по номерам будут искать... В общем надо подумать, – почёсывая затылок, говорил он вслух, но только себе. – Я думаю, надо сделать так: снять номера и написать записку анонимную, где будет указано, что доброжелатель да-рит этот автомобиль государству, и подогнать её к городскому исполнительному комитету, где и оставить. Только это надо сделать буквально перед отплытием к месту назначения. – Ты молодец, хорошо придумал. Так значит, ты едешь со мной! Ну, всё – через четыре дня. На четверг я покупаю би-леты на паром в Ашхабад. За первые три дня Николай незаметно вывез наши вещи из Катиного дома к моему кузену. Апшеронский порог На четвёртый день рано утром мы будто бы поехали гру-зиться, после чего должны отправиться в рейс, а сами забрали вещи от брата и поставили машину напротив исполкома. Потом поехали в порт. Прибыли туда за тридцать минут до отхода па-рома. Примерно в восемь двадцать паром отошёл от пристани Баку, взяв курс на Красноводск. Тот незначительный багаж, который мы везли с собой, за-несли и оставили в каюте. Самим не хотелось сидеть в духоте – и мы отправились на палубу, где можно было гулять пассажи-рам. Пройдясь по палубе от кормы до носа, мы решили остано-виться у борта носовой части и стали любоваться синевой моря и дышать утренним свежим воздухом. Наудачу нам в тот день с самого утра погода выдалась благоприятная. Ближе к полудню солнечные лучи прогрели литосферу, которая начала расширяться и активно выделять тепло, что повлекло перемещение нижних тропосферных слоёв вверх и наоборот, в результате чего подул лёгкий бриз; бледно-голубое небо, заполненное золотистыми потоками солнечных фотонов, радовалось щедрости дарителя и властелина природы его величества – Солнца! А акватория Каспия, до сих пор пребывавшая в полном штиле, тоже начала вздыхать и слабыми волнами бить о борт парома, напоминая о том, что, мол, сейчас я маленькая, но под-расту, наберусь мощи и в гневе стану безжалостной. Простояв примерно с час, взирая на море, по которому я так соскучился путешествовать, что не мог оторвать глаз, я всматривался вдаль, будто что-то искал в неведомо куда уходящем горизонте, сливающемся с небом. Всё увиденное возбудило во мне воспоминание о Ялте, а когда автоматически закрылись глаза, мне в ту же секунду пригрезилось, будто проплыл туман, и предо мной чётко и ясно предстала панорама побережья родного города Ялты: со стороны моря в первую очередь бросается в глаза на молу маяк, за которым акватория порта, и кажется, что горы Могаби, которая находится слева, и Авинда – справа, словно два гигантских кита, волнами выброшенные на сушу, где они столкнулись головами, а хвостами остались в море, один в мысе Ай-Тодор, другой в море у Никитинского отрога, в результате образовали полукруг – словно амфитеатр. Оригинальность города заключается в том, что он многоступенчатый; здания построены у самого берега и постепенно поднимаются на зелёные сопки и горы, перемежаясь с небольшими скалами, лесами с залысинами и домами, а у кромки акватории залива набережная, в конце которой нахо-дится часовня. В этой часовне молились, уходя в море, как военные моряки, так и путешественники, а в девятьсот два-дцатом году замаливали грехи перед Богом и народом белогвар-дейские генералы и адмиралы перед тем, как навсегда покинуть родину. Внезапно подувший ветер чем-то напомнил ласковый чер-номорский бриз, нежно обдувавший тело во времена купания в море; вечерами береговой бриз, когда мы прогуливались со зна-комыми девочками по улицам города, поднимал настроение, и хотелось петь. Почему-то всё это мигом пролетело, словно на экране синематографа, но нескончаемо мелькала красота с дет-ства близкой и знакомой мне панорамы Ялты. Открыв глаза, я посмотрел в Каспий, вода которого была настолько чистой, что можно было просматривать дно, а иногда и рыб, не везде, конечно, – местами. И вновь нахлынула волна воспоминаний. Как-то я возвращался из Одессы в Ялту и наблюдал, как за нашей посудиной в кильватере играючи гнались несколько дельфинов, а потом, обогнав корабль, вырвались вперёд и, вы-прыгивая из воды, будто указывали фарватер. Это было настолько зрелищно и красиво, что трудно было оторвать от них глаза, но больше всего меня удивляла скорость, расчёт и направление, в котором они играючи, словно лоцман, показывали маршрут; так они в течение двух часов неустанно плыли впе-реди и на постоянном расстоянии от корабля. Едва пролетело то воспоминание, как навеяло новое, о розовых чайках, про которых рассказывали моряки, ходившие к берегам Сахалина, а ещё якобы их в народе называют морской жар-птицей. Впервые услышав, я подумал: то ли разыгрывают, то ли дурачат, то ли хотят удивить меня своими познаниями. Но однажды в отроче-стве на восходе искупавшись в своём – Чёрном – море и стоя на берегу, засмотрелся на летающих чаек. Вначале они низко летали над водой, а затем начали медленно вздыматься всё выше и выше, как вдруг луч восходящего солнца из-за горы осветил чаек и в мгновение ока окрасил их в розовый цвет. А они словно почуяли преобразование и, обрадованные, разбившись на пары, начали гоняться друг за другом, словно дети, играющие в салки; зрелище было настолько завораживающее, что тяжело было глаз оторвать от этих морских жар-птиц. Накупавшись в ласковых малиновых лучах утреннего солнца, чайки вновь, кружась, начали спускаться; некоторые садились на воду, а некоторые – на песчаный берег. Где-то вскорости после полудня, двигаясь по палубе в нашем направлении, старпом парома остановился возле нас и как бы между прочим произнёс: «Пересекаем Апшеронский по-рог, а там подальше и правее – камни». Из этих слов старпома я понял: ему наскучило командовать, и он решил поговорить со свежими людьми, дабы узнать что-то новое, а заодно и покурить. Я о своём Чёрном море практически всё знал, а вот о Каспийском ничего, а здесь, как говорят, тот момент, когда можно бесплатно получить желаемую информа-цию и пополнить свой арсенал знаний. – Скажите, почему нас не преследуют и не плывут в фарва-тере дельфины? – спросил я у старпома. – Да потому, что это единственное море, где нет дельфинов, возможно из-за того, что Каспий является замкнутым водо-ёмом. В результате ряда геологических и гидрогеологических исследований ученые пришли к мнению, что дно Среднего Кас-пия имеет гетерогенную структуру. Его восточная часть – погружённый участок эпигерцинской Туранской платформы; Дербентская впадина, а также западные участки шельфа и материкового склона – краевой прогиб геосинклинали большого Кавказа… И до верхнего миоцена Каспий, как морской бассейн, в своей геологической истории был тесно связан с Чёрным мо-рем, – закончил свою научную тираду старпом. – Выходит, если бы я родился двадцать пять миллионов лет тому назад, мог сюда ходить на кораблях и ловить осетров, – пошутил я и, неожиданно для себя сорвалось с языка: – А как тогда сюда попали тюлени? – Насколько я сведущ в ихтиологии, это как раз была та эпо-ха, когда только начинался экогенез ихтио в водных акваториях нашей планеты. А посему в то время чёрной икры могли и не откушать, – тоже пошутил старпом. – А вот на ваш второй во-прос необходимо опять же углубиться в историю. Я не стал вдаваться в подробности, но придётся дополнить пробел. Тогда мне придётся немного отодвинуть историю вспять и представить географическое очертание нашей страны таким. Западно-Сибирская равнина, находящаяся в рамках: на востоке ограничивает Белогорский материк, на юге – узкая и длинная Тургайская ложбина, которая отрезала Южный Урал от Казах-ского мелкосопочника – то есть от продолжения системы Тян-Шаня и Алтая. Эта система в результате соединяла Туранскую низменность с Западно-Сибирской равниной и долинами рек Обь и Иртыш. В результате постепенного таяния ледника скатывающиеся воды затопили в первую очередь всю Западно-Сибирскую низ-менность, часть которой сегодня пребывает в озёрах, но преоб-ладающая – это болото. Когда вышеуказанная низменность за-полнилась, то в низовьях южной части потоки хлынули в Туран-скую низменность и стали её затапливать, здесь находились Каспийское и Аральское озёра, которые были одним морем. А когда ледник растаял, он переполнил и Туранскую низменность – и воды поднялись настолько, что Тургайская ложбина превра-тилась в пролив, соединивший Каспий с Ледовитым океаном. Кроме всего, на старых картах древнегреческий ученый Эратосфен Киренский, философ, математик и астроном, заложил основы математической географии – около 276–194 годов до нашей эры, а затем географ Посидоний – около 135–51 годов до нашей эры – в составленных ими картах обозначили, что на месте Каспия и Арала плескалось огромное холодное море, ко-торое на севере доходило до Урала и Алтая, а на северо-востоке Тургайским проливом соединялось с Западно-Сибирским морем, так называли Ледовитый океан. Этим учёные объясняют нахождение здесь тюленей. В дополнение ко всему Каспийское море считали заливом Мирового океана, кроме этого, тот же античный Посидоний и Гиппарх, тоже географ, указывали, что на западе Каспийское море соединялось с Азово-Черноморским бассейном; пролив проходил между Большим и Малым Кавказскими хребтами и по долине реки Куры. Об этом я вам чуточку раньше говорил, то было в научной интерпретации, а последнее – из очерков море-плавателей и географов, которые сюда приплели и мифического героя Потрокла, являвшегося другом Ахилла. Далее: Каспий был настолько велик, что затапливал всю прикаспийскую низменность и соединялся с Аралом, и называ-лось это море – Гирканское. Постепенно воды этого моря стекали в мировой океан и ис-парялись, пока из одного моря не стало два самостоятельных, которые мы сегодня и знаем. Во всяком случае, это подтверждается картами древних учёных и географов – то, что акватория сегодняшних пустынь – Каракумы и Кызылкум в междуречье Амударьи и Сырдарьи и до Алтайских гор – когда-то были дном Гирканского моря, а чуть позже близлежащие племена называли его по-разному – Хвалынское, Хазарское, до нас же дошло как Каспийское. Ну вот, вроде и всё. А теперь позвольте полюбопыт-ствовать, вы из какого черноморского города, из Ялты? А знаете, как древние греки в 5–6 веках до нашей эры называли Чёрное море? Понт Аксинский, означающее Негостеприимное, а в начале нашей эры – Понт Эвксинский, то есть – Гостеприимное. В 9–10 веках арабы называли Русским морем. С 15 века турки стали называть его Карадениз, то есть чёрным, плохим морем. Древние Иранцы называли Ахшаена, то есть Тёмное море, что означает «суровое море». – Да, родился в Ялте и жил там до шестнадцати лет, а те-перь уже десять лет мотаюсь по стране в поисках даже не знаю чего. Давайте познакомимся – меня зовут Иосиф, а это мой то-варищ, – и жестом руки показал на доселе молчавшего Николая. – А я – Николай, – чётко, по-военному представился Семё-нов. – Мы спутники, – теперь он показал на меня. – А меня команда зовёт «три Д», а точнее – Дмитриев Дмитрий Дмитриевич, или просто – старпом. А куда вы курс держите и чем занимаетесь, если это не секрет, потому, как вижу, вы народ не простой – с образованием. Или вы от чумы Карабахской бежите? – Нет, мы не бежим, а едем на работу в Ашхабад. Нас при-гласила одна автобаза, у них не хватает шоферов, – ответил я, после чего у него спросил: – А вы давно ходите по этому морю; можете немного рассказать о нём, чтобы сравнить с нашим Чёрным морем? – Да, я давно – пять лет, а то, что я вам расскажу, я всё вы-читал в разной литературе, которая находится у меня в каюте. Каспием море названо по имени древней народности, про-живавшей в западной части Туркмении. Русские начали осваи-вать в девятом – десятом веках. При Петре I направили учёных для исследования, а затем создали военный флот. Сейчас пара-метры моря составляют: в длину тысячу двести километров, в ширину – триста двадцать; площадь – четыреста двадцать тысяч квадратных километров, максимальная глубина – одна тысяча двести пятьдесят метров, минимальная – четыре метра. А знаете, что самое интересное – уровень Каспия на двадцать восемь метров ниже мирового океана. Со стороны СССР впадают крупные реки, такие как Волга, Урал, Кура, Терек, Сулак, Эмба, Самур, а со стороны Ирана – Горган, Хераз, Сефидруд. В бассейне Каспия находится около пятидесяти островов. Здесь очень много рыбы: осетровые, вобла, судак, много каспийских тюленей – на всё перечисленное здесь большой промысел. Ну, и так далее. – Из названных вами цифр получается, что по параметрам Каспий и Чёрное море одинаковы, за исключением ширины. Я не хочу уточнять, поскольку вы знаете это не хуже меня, судя по вашей эрудиции. А теперь можно задать вам ещё один вопрос: скажите, на Каспии есть розовые чайки? – спросил я. – Нет, во всяком случае, я их не видел ни разу. На Сахалине и где-то на Севере есть, – ответил старпом, после чего теперь уже сам задал вопрос: – Скажите, Иосиф, сколько вы пробыли в Баку и что вы за всё время успели обозреть в этом большом, исторически богатом достопримечательностями старинном городе? – Прежде всего хочу отметить крепость Ичеришехери две-надцатого века, дворец Ширваншахов – пятнадцатый век; мав-золей Сейида Яхья Бакуви, мечеть Таза-Пир и русский собор Святых жён-мироносиц. Но один дворец запал мне в душу, до сих пор не могу вспомнить, как он называется. Стоит он у само-го моря на крохотной сопке, шпилями башен небо прорезает – красавец да и только, – поделился я своими впечатлениями. Не-много подумав, я продолжил: – Жаль, что многие исторические архитектурные памятники Востока разрушаются, их бы отреставрировать, тогда от туристов отбою не было бы! – Да, надо сказать, что вы действительно побывали у самых древних памятников, возведённых когда-то восточными архи-текторами и мастерами, что, надеюсь, пополнило ваше пред-ставление о Востоке. А теперь прошу прощения – мне пора. Полно работы, – сказал старпом, посмотрев на карманные часы, прикреплённые на цепочке. – Мне пора идти, – ещё раз повторил и двинулся морской устойчивой поступью в направлении ходовой рубки. Всё то время, пока мы с Дмитрием вели беседу, Николай, наблюдая за нами, делал свои умозаключения: «Интересно: два незнакомых человека только что встретились – и у них тут же возникла интереснейшая беседа, а со мной он не находит слов, но почему? Может, я ему неинтересен – отдам должное: он по выходным куда-то ездил, смотрел, изучал, а я Екатерину весь день в постели ублажал, а она меня – едою. Если глубже вникнуть в суть моей жизни, то за последние пять лет я не прочёл ни одной книги – он же у Екатерины прочёл все, что можно было, затем от брата стал таскать книги и ими заполнять свой досуг. Мне кажется, что я бы уже и алфавит забыл, если бы не надписи на стенах и афишах, которые пестрят всюду. Нет, необходимо начинать самообразовываться, а то ведь действительно не о чём будет со мной поговорить не только мужчинам, но и женщинам. Надеюсь, больше не клюну на кра-сивую глупышку». После этой мысли он начал себя успокаивать, но всё ещё пребывал в состоянии прострации, пока моё прикосновение не вывело его из этого состояния, и он услышал: – И о чём такая глубокая мысль засела в твоей головушке? – Честно признаться стыдно, но скажу: вот ты как-то сразу затеял разговор и почерпнул немало нового, да и сам кое-чего выдал ему, а я стоял и не мог вставить ни слова – об этом я и задумался. На слова Николая я ничего не ответил, и ещё некоторое вре-мя мы находились на палубе; а потом вдруг, словно сговорив-шись, пошли в каюту подкрепиться, поскольку не знали, при-дётся ли нам там покушать и во сколько будет поезд на Ашха-бад. За едой время пролетело незаметно. Глянув в иллюминатор, мы поняли, что прибываем. А ещё через некоторое время мы с вещами стояли на палубе и смотрели на причал Красноводска. Каракумы Когда спустились по трапу на причал в Красноводске, я от-метил себе – вечереет, а ещё через какой-то промежуток времени отправились на вокзал, купили билеты в Ашхабад и стали ждать отправления. В вагон садились полусонные; который был час – понятия не имели. Проснулся я, когда уже солнце ярко светило. От безделья прильнул к окну, через которое просматривался ландшафт Каракумов: за окном мелькала голая, почти чёрная песчаная пустыня, кое-где рос джантак, он же янтак, в общем – верблюжья колючка. Как только я увидел песчаный рельеф, мелькающий за ок-ном вагона, он мне напомнил литораль побережья Азовского моря в момент прилива-отлива, только та часть не такая высу-шенная, как эта, которая продолжает обжигаться огненными лучами солнца. Да, эта часть Каракумов тоже когда-то была литоралью Гирканского моря, примерно пятьсот-семьсот лет тому назад, но в результате ухода вод и обильного испарения бывшая литораль превратилась в пустыню, где стали разгуливать суховеи – хамсин, – несущие с собой пыль и песок, в результате чего образуются кочующие барханы. Изредка просматривались небольшие барханы чёрного зы-бучего песка и кое-где – жёлтые. От попадания лучей солнца некоторые песчинки искрились. Где-то около семи часов утра, не помню, на какой станции остановился поезд, и севший в наш вагон пассажир сообщил, что буквально полчаса назад красноармейцы гнались за какой-то бандой, которая в паническом страхе удирала в сторону персид-ской границы. Бросали всё, очевидно, награбленное, лишь бы спасти свою шкуру. Банда небольшая, человек пятнадцать, но драпали – это надо было видеть, как воины ислама неистово орали, подстёгивая лошадей! В начале утра настроение было какое-то приподнятое, поче-му-то я смотрел и старался больше запомнить реку, которую неоднократно пересекали, поскольку она протекала то справа, то слева. Мы наблюдали пейзаж пустыни под названием Каракумы, что в переводе с тюркского – Чёрные пески, которые по ходу нашего путешествия иногда попадались в поле нашего зрения; просматривались небольшие поляны с пушистой растительно-стью, не раз глаза фиксировали такыры, временами слева по ходу поезда мелькали огромные площади белого и чёрного саксаула, справа – какие-то сопки. А в это время жара с каждой минутой набирала силу, отчего постепенно портилось настрое-ние. Иногда в голове не укладывалось, как в такую жару на пес-ках что-то ещё и растёт, откуда берёт влагу? Чуть позже мне рассказали, что у этих растений корни уходят вглубь до семи метров. Как рассказывал проводник нашего вагона, в пик темпе-ратура в тени достигает сорока пяти – сорока восьми, а на солнце шестьдесят два – шестьдесят пять градусов, как тут можно жить? Ответа не нужно было искать, глядя на изредка мелькающие посёлки, станции. Неожиданно накатившаяся слабая грусть навела на воспоминания о доме: «У нас в Ялте сейчас тоже жарко, но там море своим ласковым дыханием моментально освежает организм, и жить тогда хочется начать сначала». Предтеча С самого утра этого августа тысяча девятьсот двадцать девятого года наш пассажирский поезд плавно катил по рель-сам в направлении Ашхабада. Подул гармсиль, вначале сла-бо, а с повышением температуры всё сильнее и сильнее, под-нимая пыль и мелкие песчинки и бросая их в лицо людям, в стенки вагонов и стёкла закрытых окон. Иногда казалось, что начал дуть не гармсиль, а самый настоящий хамсин, и сколько дней и ночей он будет дуть – никто не мог предсказать. Просто мелькнула эта мысль и укрепилась, поскольку он был довольно напорист и нёсся то желтоватым облаком с большим количеством песка, а порой и серой стеной; но таких моментов было всё же совсем мало, только поэтому я решил, что это всё-таки настоящий гармсиль. Вот в такой августовский полдень – это была суббота – в вагоне было не только жарко от палящего солнца, но и душно, особенно последние полтора часа на подъезде к столице Туркмении, поскольку из-за гармсиля окна были закрыты. Обильный пот заливал глаза, лицо и ручьём стекал вниз по всему телу; мокрые рубахи прилипали к телу и с ещё боль-шей силой будоражили и без того взвинченную нервную си-стему. Вот в таком виде мы высадились из вагона на платформу Ашхабадского железнодорожного вокзала. Николай стал вер-теть головой во все стороны, ища глазами товарища, который должен был нас встретить и препроводить к месту прожива-ния. Тревожно бегая глазами поверх голов суетившихся при-бывших и встречающих, он кого-то увидел. Николай, сдерживая улыбку и чуточку прищурив взор от до боли яркого светившего солнца, признал наконец давнего товарища, который шёл с тремя малознакомыми Николаю людьми. Тогда он поднял вверх прямо вытянутую руку, рас-топырив пальцы во все стороны, обозначая место своего нахождения. Увидев Николая, Александр – так звали нашего встреча-ющего – начал работать руками, расталкивая поток пассажи-ров, идущий ему навстречу, и уже через некоторое время они обнимались – старые друзья и сослуживцы. После долгих объятий, когда разошлись, Сашка начал называть пришед-ших с ним товарищей по именам и фамилиям: Виктор Семё-нович Коваль, Виктор Гаврилович Савин и Пётр Викторович Чайнов. В перечисленных лицах Николай стал узнавать бывших юнкеров, с которыми встречался, но не общался, так как они выпускались годом позже. После всего этого Николай, обращаясь ко мне и показы-вая на плотного и приземистого мужчину с такой же военной выправкой, сказал: «Иосиф, мой старый друг – Соболев Александр Иванович, – а всем встречающим нас представил меня: – Господа, знакомьтесь – это мой новый друг, с кото-рым я работаю вот уже семь лет. О его надёжности и верно-сти – могу положить голову хоть на рельсы, хоть на плаху, или в разведку с ним готов идти. Честен, надёжен, порядочен во всём, всюду и всегда, а зовут его Иосиф Степанович, фа-милию узнаете позже. И ещё хочу добавить: он знает не-сколько языков. Хотите знать, какие? Азербайджанский, ита-льянский, украинский и, естественно, русский». Закончив столь подробное и длительное знакомство, Сашка Соболев предложил: «Поехали в вашу квартиру, там и поговорим, а то здесь вон как безжалостно палит светило Со-здателя, ещё немного – и превратимся в жареное мясо – шашлык!» До жилья, которое нам подготовили руководители авто-базы, мы шли пешком сорок минут. Войдя в квартиру, я попал, как мне показалось, в рай прохлады и благополучия, невзирая на то, что находились мы на южной окраине Каракумов. А Ашхабад по географической карте находится в Ахальском оазисе. Этот оазис расположен на Прикопетдагской предгорной равнине на высоте 240 мет-ров. Я осмотрел всю пришедшую нашу компанию в квартире – рубахи у всех были мокрые полностью. Когда я увидел мокрую часть брюк от пояса до мотни, я не сразу мог понять, от чего это, а когда понял – боялся глянуть на себя, чтобы не увидеть то же самое. Дверь в комнату была по центру, справа на стене вместо вешалки торчали несколько вбитых больших гвоздей. В углу между стеной и спинкой кровати оставалось пространство только для табуретки или сундучка, а слева стоял очень ста-рый ободранный сервант коричневого цвета; по некоторым соображениям и прикидкам он являлся одним из элементов немецкого гарнитура, в котором стояла самая скромная посу-да тех времён. Кроме вышеописанного, ещё в комнате по уг-лам стояло две кровати, между которыми только-только по-местились стол у окна и по краям – по табуретке. В центре комнаты оставалось пространство примерно два с половиной на два с половиной метра. На столе стояло несколько бутылок и чисто мужская за-куска, приготовленная в нашу честь другом Николая, Сашкой Соболевым, который взял на себя миссию хозяина. Рассажи-вая всех, Сашка указывал: – Господа, предлагаю табуретки убрать с торцов и поста-вить вот сюда, – он показал на боковую сторону стола, – а вместо табуреток придвинуть кровати, на которые сядут по два человека, а вновь прибывшие сядут на эти табуретки, и – начнём во здравие прибывших, которые пополнили наши ря-ды! – Соболев, ты вначале объясни мне и Иосифу, куда нам в понедельник идти. Где находится эта автобаза, которая вы-звала нас сюда? – Николай, ты подожди, куда ты бежишь впереди парово-за? Сейчас, после первой выпитой рюмки начну рассказы-вать. – Почему после выпитой рюмки, а не до, ведь трезвая го-лова лучше усваивает, нежели пьяная, которая в этот момент думает: нальют ещё или нет? – Нет, ты неправильно понимаешь. Для того, чтобы тебе говорить, как настоящему ашхабадцу, тебя надо прописать, а выпитая первая рюмка – это и есть ваша прописка в Туркме-нии! – Ну ты, Сашка, даёшь! Я уже тоже подумал, что, дей-ствительно, надо вначале прописаться. А мы вот в понедель-ник собирались выйти на работу, – тут Николай повернулся ко мне, – да, Иосиф? – Да, мы с Николаем так и думали, что в понедельник выйдем на работу, но если у вас такой порядок, то мы не воз-ражаем – и выпьем с вами, да не одну, за благое дело да на пользу! – Начну с того, – поднялся Александр, – что мы здесь все свои люди и поэтому говорю тихо: господа, мы сегодня здесь собрались по поводу приезда наших друзей, с которы-ми нам предстоит не только работать, общаться, но и жить той жизнью, которая нам в силу исторических обстоятельств отпущена. – Александр, хватит разглагольствовать, – прервал его Виктор Коваль, – уже руки подрагивают – устали держать стаканы, мало того, запах водочки больно уж пленит, так и хочется её, милую, в себя влить; может, она, родимая, при-остановит потоизвержение из нашего организма. А теперь серьёзно: на вас, Николай и Иосиф, мы, ожидавшие вас здесь, возлагаем большие надежды, которые радикально изменят всю нашу жизнь, – и, обращаясь ко всем, добавил: – Я ду-маю, в их способностях мы не разочаруемся. За вас, друзья, и чтобы вам здесь жилось как дома! – уже было закончил Виктор, но, немного погодя, добавил: – Это временное пристанище рано или поздно нам предстоит покинуть навсегда. – Николай, какую они надежду возлагают на нас? Мо-жешь мне объяснить, что здесь происходит? После моего вопроса Николай в упор посмотрел на Вик-тора Коваля – тот дёрнул плечами, мол, откуда я знал, что он не в курсе? Тогда Николай подмигнул ему, и Коваль в каче-стве оправдания, разведя руки в сторону, произнёс на латыни: «Bona fide , – затем высоко поднял руку со стаканом, – пьём залпом!» Ппроглотив содержимое стакана, он опять на латыни провозгласил: «Carpe diem! » Все враз подняли стаканы, произнося добрые пожелания, выпили и стали закусывать, в том числе и я. После выпитой второй порции Коваль вновь на латыни произнёс целую ти-раду, из которой я уловил только последнюю фразу, которая гласила так: «Tertius gaudens aqua vitae », – и стал наливать по третьей порции, а сидевшие за столом сметали закуску, как торнадо кружа руками над столом. После выпитой и этой рюмки всё тот же Коваль затянул: «Gaudeamus… » – Но его друзья не дали ему про-должить, сунув в рот солёный огурец, – все заржали, и чей-то голос добавил: «Ефпвос » – после чего Виктор умолк на всё оставшееся время пребывания в этой комнате. Когда покончили со спиртным, Соболев подошёл к Ни-колаю и сказал: «Завтра я зайду за вами пораньше и препро-вожу вас к месту работы, чтобы в понедельник вы на работу шли сами. Так как я туда прихожу в шесть утра на разгон, а вы раньше восьми не приходите – начальство либо в бегах, либо занято текущими делами». После ухода друзей мы быстро навели порядок после по-пойки, поскольку квартира была коммунальной и, соответ-ственно, ванна и душ отсутствовали. Обтёршись мокрым по-лотенцем – тело почувствовало свежесть, – я вновь задал Николаю тот же вопрос, который задал здесь часом раньше: «Какие-такие большие надежды они возлагают на нас? Если лично на тебя – то я молчу, а если на меня, то я должен знать немедленно!» Николай некоторое время молчал; очевидно, вопрос его застал неожиданно, и сейчас он собирался с мыслями, как ответить, чтобы выглядело правдиво и убедительно. Долгое время его анемичное сухощавое и мужественное лицо ничего не выражало, только желваки на скулах то взбухали и двига-лись, то исчезали неизвестно куда. Лишь глаза, быстро бе-гавшие вправо-влево, иногда резко замирали – говорили о его мыслях, напряжённо работающих в поисках выхода из этого затруднительного положения. А через секунду он прямо по-смотрел на меня и сказал: – Не бери ты в голову пьяный бред Сашки Соболева, он может наговорить что угодно и на русском, и на латыни. Успокойся, ты мне доверяешь? Я тебя не обманывал и не обману. – Во-первых, слова «мы на них возлагаем большие надежды» сказал не Сашка Соболев, а Виктор Коваль, и на тот момент, когда он произносил эти слова, мы ещё не сдела-ли ни одного глотка водки. – Ну, тогда он имел в виду твою работу – капитальный ремонт двигателей, у них там завал. – Нет, Николай, он этого не может знать, потому что он там не работает – на той автобазе. Насколько мне помнится, ты говорил, что в Ашхабаде создали новую автобазу и при-гнали два десятка новеньких автомобилей, чтобы они удо-влетворяли нужду в транспортных перевозках всей Туркмен-ской республики. Так что ремонтировать, снимать с новых автомобилей двигатели и перебирать? Это же абсурд! Николай понял, что окончательно запутался, и, не находя слов, сказал: – Не придирайся к словам. Откуда я знаю его мысли – ну и плевать на них! – Тогда так! Если это какой-то подвох или авантюра, то я уеду в Баку – мы ведь так договаривались? – Так. Значит, мы всё выяснили – больше об этом гово-рить не будем. На второй день, как и обещал, пришёл Сашка Соболёв, и пока было прохладно, мы прогулялись по городу; затем по-шли посмотреть месторасположение автобазы, где нам пред-стояло работать. Прогулка по городу заняла немногим больше трёх часов, и всё это время, как только я отставал либо отвлекался на заинтересовавший меня объект – архитектурные сооружения, так сразу Николай и Сашка начинали о чём-то шептаться. Стоило мне подойти на расстояние, доступное слышимости их разговора, они тут же переходили на обыкновенный рече-вой тон, присущий им в повседневном общении. Как я ни ломал голову, что они замышляют, так и не мог догадаться о заговоре. Потом я подумал: «Может, и правда, Коваль оговорился: вместо того, чтобы сказать „на тебя‟ возлагаем большие надежды, произнёс – „на вас‟. А может, он ещё до нас выпил водки, тут такая жара – вот и развезло». После улицы прохлада, обласкавшая наши тела, в ма-ленькой комнатке коммунальной квартиры нам показалась раем. Ближе к вечеру жара спала, и мне надоело отлёживать бока. Я решил познакомиться с тремя семьями, проживаю-щими в соседях с нами – через стенку; мысль была такова: во-первых, кто они такие, как зовут и где работают, может быть, вместе будем ходить в одном направлении, но самое главное – попросить что-нибудь почитать. Поднявшись, я стал прохаживаться по комнатке, одновременно прислушива-ясь к шорохам и хождению по коридору. До слуха долетел щелчок замка открываемой входной двери. Немного погодя донесся скрип открываемой и тут же закрываемой двери в квартиру. По всем признакам – это кто-то из соседей, прожи-вающих справа от нас, если смотреть на дверь с коридора. А ещё через некоторое время послышались приближаю-щиеся шаги и стук по соседству, после чего послышался тот же скрип, что и пятью минутами раньше. Как только откры-лась дверь, послышался приветствующий низкий женский го-лос и молодой звонкий; после несколько непонятных фраз, пе-реброшенных между ними, я вышел в коридор и объявился: – Здравствуйте! Принимайте под свой покров новых со-седей. Я – Иосиф, а друг мой – Николай. – Зинаида Августовна, – представилась женщина лет со-рока пяти, среднего роста с низким голосом, не очень симпа-тичная, но приятная в общении и на вид, аккуратно одетая и со вкусом; короткая стрижка по моде тех времён подчерки-вала её худощавое загорелое лицо. – А я Омид Акбаровна, все меня зовут просто Надежда, без отчества лучше – я ведь молодая, – затем новая зна-комая шаловливо скривила голову набок и, озорно скосив глаза, произнесла: – Ни за что не догадаетесь, откуда у меня такое имя и отчество! – Давайте я попробую угадать! Какую-то книгу читал про Персию, и там встречалось имя Акбар. Значит, и имя Омид должно быть персидское, а вот что обозначает – этого не знаю, – сказал я. – Браво, Иосиф, как вас по отчеству – скажите! Вы угадали, отец у меня перс, а мама русская. А я метиска, оттого я такая смуглая и похожу на цыганку. Омид в переводе – надежда, а вот как перевести Акбар – не знаю, меня отец учил персидскому языку, и в данное время, встречаясь с персами, я довольно-таки свободно с ними общаюсь на их родном языке. – Ну, вы прямо большая умница, вот бы мне научиться, а то два языка – мало. – Если здесь будете долгим нашим соседом и не будете кутить, я бы могла взяться за ваше обучение, чур – хочу чего-нибудь взамен! – сказала Омид, и в туже минуту её смуглое симпатичное личико залилось румянцем, озорные глаза опустили взор в пол, а чёрные как смоль волосы, рассыпавшись, прикрыли пол-лица. Стоявшая соседка – Зинаида Августовна, – видимо, забыла, зачем выходила из своей комнаты, и, вдруг резко повернувшись, сказала: «Ну, я пошла, а то не успею ужин приготовить». – Знаете что, давайте баш на баш, то есть вы меня – фарси, а я вас – итальянскому, но обучение только устное. Ну что, такая равноценная замена пойдёт? – Да, я согласна, только не сегодня. Думаю, мы чуточку позже договоримся. – Согласен, потому что я и Николай приехали сюда рабо-тать, по нашим намерениям, навсегда. А насчёт того, когда начнём заниматься, так это вы скажете, когда вы будете го-товы к педагогической деятельности, – сказал я в шутку Омид улыбнулась, показав свои белоснежные зубы про-меж пухленьких, малинового цвета губ. Я залюбовался и мимолетным взглядом окинул её фигур-ку, после чего сказал: – Цель моего выхода в коридор была попросить у вас что-нибудь почитать, если, конечно, у вас есть художественная литература. – Ну конечно же, есть, только лучше, если вы сами по-смотрите и выберете, – немного отступив в сторону, она при-гласила: – проходите вот сюда, – и она показала, где у неё находятся книги. Выбор был невелик, из четырнадцати книг я выбрал И.С. Тургенева «Записки охотника» и уже шагнул к выходу, как неожиданно она остановила меня своим вопросом: – Нелепый вопрос, конечно, но откуда вы знаете итальян-ский? – Отвечу так же – нелепо: Октябрьская революция научила – это коротко, а чтобы всё правильно понять, нужно время. А я не хочу у вас отнимать его, поскольку вы только что с работы. Вот когда у вас будет выходной и вы действи-тельно захотите узнать, скажете мне – вот тогда я вам по-дробно расскажу. – Согласна с вами, я действительно устала, да ещё и не ела весь день. – Ну вот, видите, здесь я оказался прав, – сказал я, после чего направился к выходу. Войдя в свою комнату, я не смог избавиться от образа этой метиски, засевшего в голове: такую изумительную талию редко у кого можно увидеть, а в её внешности всё было пропорцио-нально, и даже самый придирчивый художник не нашёл бы в её стане какого-либо изъяна, чтобы придраться. При росте метр шестьдесят с миловидным продолговатым лицом, красивой улыбкой, с размером плеч сорок четыре, талией примерно пять-десят пять – пятьдесят восемь; с точёными ножками и стопой – по моим прикидкам – тридцать шесть, что позволяло ей иметь вальяжную походку. Скоротечное счастье и катастрофа – Иосиф Степанович, пока наши жёны уединились на кухне со своим гаданием на кофейной гуще, скажи мне правду – меж-ду нами, мужиками, – судя по твоему рассказу, она тебе нрави-лась? – спросил Александр Васильевич. – Честно говоря, первоначально – нет! – А почему, когда ты вернулся в свою комнату, восхищённо грезил или, как говорят, витал в облаках и не мог ничем соизме-рить её внешность и красоту? – вновь спросил Селищев. – Видите ли, уважаемый Александр Васильевич, я с детства всё анализировал, и эта привычка осталась по сей день. Вот вы уйдёте домой, а я ещё долго буду прокручивать в своей голове, что и как вы спросили либо сказали, с какой целью. – И всё-таки твои восхищения, я так думаю, были не слу-чайны. – Конечно, чуточку позже я стал восхищаться ею и не слу-чайно, она здорово запала в моё сердце, но пока ничего не мог поделать. Во-первых, мы только что приехали, необходимо бы-ло устроиться; во-вторых, немного обжиться на новом месте – да и приодеться поприличней не мешало бы, а всё это требовало денег, а их так не дают – их зарабатывают трудом и потом. Та-ким образом, отношения с Омид оставались добрососедскими, мало того, их ни к чему было форсировать к сближению. Я пол-ностью погрузился в работу, чаще просился в командировки, где меня и машину эксплуатировали ежедневно чуть ли ни в две смены, исключая выходные, когда просили поработать хотя бы шесть часов. В такой рабочий темп я втянулся, и он мне ка-зался вполне нормальным. Конечно, платили мне очень хорошо. Имея приличную сумму, начал подумывать о соседке Омид – из тех соображений, что с каждым моим приездом из командировок она всё благожелательней относилась ко мне, а последний раз открытым текстом сказала: «Иосиф, не уезжай, я стала сильно скучать по тебе – откажись от командировок, посмотри на наш возраст – так мы сможем чего-то главного не создать». От услышанных слов я опешил, так как повода для подоб-ных разговоров не давал, и на какое-то мгновенье потерял дар речи. Не знаю, как получилось, я всего-навсего кивнул головой, но задумался, начал искать варианты и вскорости нашёл – под-говорив одного парня, который рвался заработать; начальство одобрило замену, поскольку парень оказался работящим и серь-ёзным. Тогда-то мы с Омид стали «не разлей вода», я начал опять брать книги, то есть сближаться. Здесь подошло время ответить на ваш вопрос, Александр Васильевич, но только с небольшой ремаркой. Да, вы правы. Примерно после трёх или четырёх обменов книг нас с ещё большей силой стало тянуть друг к другу, под предлогом нашей договоренности мы стали изучать языки. Не-сколько вечеров у нас ушло на наши биографии, причём каждый из нас старался узнать о партнёре как можно больше и точнее. Затем мы стали совмещать полезное с приятным. Прогуливаясь по улицам города, болтали о чём угодно и лишь изредка каса-лись фарси и итальянского. Но, чтобы капитально приступить к обмену языкознанием, и только после моего настояния и уговора о необходимости изучения языка мы условились уделять на него определённое время. Конечно же, я всё-таки многие слова выучил, но никому не говорил об этом. Таким образом прошло больше года. Мы оба работали на автомобилях, поскольку ремонтировать было нечего, а шоферов днём с огнём не найти. Да и мне шофёром работать больше хо-телось, чем перебирать грязные двигатели, да ещё в душных помещениях. – Иосиф Степанович, о работе не обязательно. Пока наши женщины не вернулись, расскажите – горю желанием услышать, как всё было, дело дошло до постели или нет? – Отработав октябрь тридцать первого года, в преддверии празднования седьмого ноября, которое ждали и праздновали с помпой, мы по пути домой зашли в магазин, накупили продуктов. Николай не удержался и купил по бутылке водки и вина. Войдя в квартиру, я прислушался – дома ли Омид, но по всем признакам её не было в квартире. Едва разложили продукты на столе, как щёлкнул замок входных дверей, а немного погодя раздался скрип открывающейся двери соседки. Засим я услышал приветствие двух соседок в коридоре и их негромкий разговор. Для того, чтобы закончить приготовление к ужину, остава-лось помыть овощи, которые я купил ещё днём на рынке, они хотя и поздние, но какие-никакие, а овощи. После мытья оста-валось порезать, но для этого надо было сходить на общую кух-ню, где была единственная раковина с краном, откуда брали воду для питья, приготовления пищи и прочих нужд. «Иосиф, сходи, помой овощи, а я пока порежу хлеб и соберу на стол посуду. Кстати, соседку Омид пригласи поужинать с нами – она, видимо, тоже с работы. А то столько живём под одной крышей, а ни разу вместе за столом не сидели; да и, мне кажется, что вы оба неравнодушны друг к другу. Так что давай, налаживай контакт, чтобы такой товар не застаивался». Выйдя в коридор, я никого не встретил, а возвращаясь к себе с тарелкой вымытых овощей, я постучал в дверь Омид, которая из-за двери ответила: – Минуточку, я сейчас, – после сказанного прошло некото-рое время и дверь отворилась; на пороге стояла с сияющей улыбкой наша соседка, ну прямо как цыганка – и сразу с вопро-сом: – Вам поменять книгу? – и, не дожидаясь ответа, лёгким взмахом руки показала, продвигайся, мол, в комнату, не стес-няйся. Увидев, что я замешкался, тогда добавила: – Проходи! – Нет, я не за книгой. Ты вроде бы тоже с работы только что пришла, давай, пошли к нам, вместе поужинаем! – Что, серьёзно? Я согласна. Тогда я захвачу пирожки, толь-ко что по пути купленные на ужин. Ты иди, я сейчас приду – причешусь и руки помою. Пока шла наша гостья, мы успели порезать овощи и разло-жили их по тарелкам. В общем, поужинали хорошо. Она оказалась очень комму-никабельной девушкой, шутила, смеялась, рассказывала скром-ные анекдоты. Насытились ужином, поблагодарив друг друга за компанию, и тут Николай, подойдя к кровати, сказал: – Не знаю, как вы, а я сейчас ложусь спать, – и он начал разбирать постель. – Ну и ложись, а мы пошли, – бросила Омид в наступившую тишину комнаты и повлекла меня за собой в коридор, а там тихо прошептала: – Пойдём погуляем, почему-то спать не хочется. Мне сегодня так хорошо и спокойно; видимо, по этой причине не хочется сидеть в квартире как в склепе. – Пойдём, – и я, перехватив её руку, увлёк её за собой на улицу, где почувствовал такой прилив сентиментальности и ли-ризма, что начал сыпать как из рога изобилия, говоря: – Дей-ствительно, как можно в такую прохладную осеннюю ночь си-деть взаперти, когда октябрьский золотистый рожок так ласково смотрит из звёздной бездны на эту доставшуюся туркменам обожжённую землю его собратом – солнцем! Моей экзальтации не было конца и края. – Посмотри на Луну – созданное в галактике тело, как и другие планеты, из холодного газо-пылевого облака, – которая находится в солнечной системе и является самым близким спутником Земли. Я говорю о Луне-скиталице, которую в римской мифологии считали богиней ночного света, хотя она сама не светится, а только тускло отражает свет Солнца. А ещё её в народе называют вечно блуждающей, неприкаянной странницей, безмолвной свидетельницей интимных и криминальных тайн. И всё-таки она делает своё благородное дело, несёт свет – хоть и не яркий, но очень полезный. Я ещё что-то хотел излить, но вдруг услышал незнакомую моему слуху речь, только по тембру голоса я понял – Омид го-ворила на фарси следующее: –То мано дуст дори? – произнося свою фразу и держа меня под руку, она сильно прижалась ко мне, и, чуточку приподняв голову, долго смотрела на меня. – Переведи, пожалуйста, что это значит. – Догадайся – если сказанное прозвучало из глубины жен-ского сердца и в мажоре! Если не догадаешься, тогда считай, что ты не получил и не усвоил ни одного моего урока персид-ского языка. И поэтому тебя надо больше нагружать такими предложениями. Я примерно понял, что значил её наводящий вопрос «если сказанное прозвучало из глубины женского сердца и в мажоре», но хотел услышать более настоятельно и не раз. Кроме того, я сам не был готов ответить ей тем же… и решил, мол, сразу ска-жу, не знаю, но раз ты начала – может, мне тоже задать тебе аналогичную загадку? Но через секунду подумал: «Нехорошо на вопрос отвечать вопросом». А пока я думал, она в это время говорила. «Нет, пожалуйста, не надо, я сегодня не настроена на обучение, у меня настроение лирическое!» – Иосиф Степанович, ты можешь ближе к делу об основном, ну, как было дело? А то скоро придут наши подруги, – в третий раз Александр Васильевич торопил. Ему не терпелось узнать, поэтому он подстёгивал рассказчика о том, была интимная бли-зость или нет. – Уважаемый Александр Васильевич, будь другом – набе-рись терпения, и ты всё узнаешь, как происходила эта любовная история. Так мы долго гуляли, говорили о чём угодно, но стоило мне начать говорить серьёзно, как она тут же повторяла ту же фразу: «То мано дуст дори?» – Омид, зачем ты мне повторяешь вновь фразу, которую я не могу разгадать? – я понимал, но ответить – так и не мог; в то же время боялся, а вдруг не то скажу – и обижу её. А она с каждым разом давала новые подсказки. – А ты включи интеллект, почему я его произношу нежно, с чувством. Думай! – и снова прижалась ко мне и, бархатной ла-донью дотронувшись, погладила по щеке, после чего зашла впе-рёд и остановилась предо мной – и ещё раз сказала: «То мано дуст дори?» После этого я всё-таки осмелился и, больше не размышляя, прижав к себе, поцеловал в подставленные губы. Далее не зная, как выразить нахлынувшую эмоцию, поднял на руки и, прихра-мывая, понёс. Она, барахтаясь, старалась спрыгнуть; уже она и, целуя, просила поставить на тротуар, а я нёс и наслаждался её ласками. В свою очередь отвечал тем же, но никакого честолю-бия не ощущал, и уж если быть честным до конца, то она была моей первой любовью! В этот момент мне показалось, что я могу мир перевернуть и всех сделать счастливыми, как я! – Прошу тебя: поставь на тротуар – тебе трудно, я ведь не пушинка, а всё-таки весомая барышня. – А я хочу осуществить вашу – девушек – мечту, чтобы „явился принц на белом коне и увёз, опричь того, да на руках носил‟, так вот – пока могу второе. – Мечты девушек ты заучил, а мою загадку, заданную на персидском языке, никак не можешь разгадать; а она не только близка к разгадке – она уже осуществилась, остается – озву-чить. Тут я набрался смелости и, невзирая на сердцебиение и при-лив крови в голову, сказал: – То мано дуст дори? – что в переводе – «Ты меня лю-бишь»? И, как оказалось, я точно угадал её ранее заданный вопрос, и, счастливая, она, прижавшись ко мне, вскричала: – Да, тысячу раз да-а-а-а-а! – опомнившись, что выдала свои сокровенные чувства, она сказала: – Ну ты, Иосиф, хитрец: обернул мой вопрос в свою пользу в тот момент, когда я не ожидала, тем самым застал врасплох и выудил моё признание в любви к тебе! – последнее она говорила, как обиженное дитя. – Омид, ты не расстраивайся. Если быть честным до конца, ничего подобного не хотел и не помышлял, я это понял, когда поцеловал тебя, тут-то ты себя и выдала. Скажу: я люблю тебя и эта любовь очень крепка – потому что ты моя первая любовь, а первая – самая сильная и крепкая, – закончив свою тираду, я опустил её на тротуар, прижал к себе и, крепко целуя, долго не мог насладиться её доселе не целованными устами. Так в обнимку мы стояли долго. Была поздняя ночь, на ули-це прохожих уже не было, и мы наслаждались тишиной и про-хладой; мало того – хотелось, чтобы ночь не кончалась никогда, но уже спустя некоторое время проезжающая машина напомни-ла нам о завтрашнем дне и моей шофёрской работе. Глянув на время под тускло светившей лампочкой, высоко висевшей на деревянном столбе, я увидел: мои часы показывали, что до рас-света осталось совсем чуть-чуть, а до подъёма на работу – ещё меньше. – Ой, какие же мы дураки – забыли про всё, занимаемся упоением любви, – сказала Омид. – Я бы не сказал, что мы дураки, – вступаясь за честь гомо сапиенс, ответил я. – От неожиданной любви мы на время про-сто оторвались от действительности, не зря говорят, что в любви чувства разуму не подчиняются. А так – мы абсолютно нормальные люди и ничего предосудительного не делаем. Влюбились, как всё человечество на нашей планете. Обрати внимание на тот факт, что признали: да, мы оторвались от действительности на какой-то короткий промежуток времени, вот и всё! – Ладно, пойдём домой, необходимо хотя бы немного по-спать, – сказала Омид. – Только поспать нам сегодня не удастся – после такого всплеска положительных эмоций! Но всё-таки надо попробо-вать. Войдя в коридор коммуналки, взявшись за дверную ручку своей двери и потянув на себя, я обнаружил, что она оказалась закрыта. Не подав вида, чтобы Омид не подумала, будто мы с Николаем заранее договорились о таком варианте – залезть в её в постель, – слегка хлопнул себя ладошкой по лбу, делая вид, будто забыл про неё, я, быстро подойдя к Омид, поцеловал её, пожелал приятных снов, после чего легонько втолкнул в дверь её комнаты, а сам замер у двери и прислушался. С истечением минуты дверь не открылась, тогда я тихонько прошёл на кухню, сел на табуретку, положил сложенные в локтях руки на стол, а на них голову, только заснуть никак не мог. В голове роились фразы, периодически мелькал силуэт Омид и даже дневные поездки, в какой-то момент мне показа-лось, будто я куда-то провалился, а через некоторое время снова начал вспоминать свои дневные похождения. Зазвеневший у кого-то из трёх жильцов звонок вывел меня из забвения, я под-нялся и быстро ретировался, а подойдя к своей двери, сильно потянул её на себя. Николай, услышав рывок, открыл мне дверь. На работу шли весело, Николай ни о чём не спрашивал – сказал, что ему всё ясно. Я же не стал ему рассказывать, так как, прежде всего, он бы не поверил. Да и зачем всем рассказывать, что влюбился как мальчишка. После этой ночи мы с Омид встречались каждый вечер, всё было как у миллионов влюблённых, с той лишь разницей, что мы оба взрослые люди, а полюбили впервые; да ещё с разным религиозным вероисповеданием, приехавшие с разных концов благодатных земель и попавшие в самое пекло на этом конти-ненте. Однажды на перекуре я рассказал всё произошедшее, но от третьего лица, тогда один из слушавших, потянувшись, сказал: – По продолжительности времени для тех двоих столь взрослых влюблённых это непозволительная роскошь – только обниматься и целоваться. Коль они так быстро сошлись да ещё оба под шофе, и она призналась в любви, так в ту же ночь надо было сделать её женщиной и после этого каждую ночь насла-ждаться её прекрасным телом. – Не со мной это произошло – с моим приятелем, – поправил я, видимо, весьма большого гедониста – страстного любителя девичьей услады, когда он закончил свою речь. – Да я понял. Ты, Иосиф, на такое не способен, ты – интел-лигент. Вот какой совет дал один из моих сотоварищей по работе, когда я рассказал про такую любовь, якобы произошедшую с моим другом – давным-давно. Наступила весна тридцать второго года. Видимо, влияние природы вновь взбудоражило молодую кровь и плоть страстно любящих сердец, которые двадцать первого марта, в ночь празднования Навруза , после головокружительных поцелуев слились воедино. После этого мы с ней не расставались ни од-ного дня и ни одной ночи. Чуть позже Омид обрадовала меня известием о будущем отцовстве. Не мешкая нисколько, мы на второй день поехали в ЗАГС, подали заявления о регистрации брака и стали считать дни, когда кончится этот никчемный месяц. И всё это время мы ходили счастливые, строили планы на будущую жизнь и приду-мывали имена для мальчика и девочки, так как мы не знали, кто у нас родится. Мы с Николаем продолжали работать на автобазе. И вдруг меня вызывают к начальству и объявляют об отправке в коман-дировку; мои объяснения по поводу бракосочетания никто и слушать не стал, вплоть до увольнения. И посылали меня не на несколько дней, а на целый месяц. Я метался из-за того, что до дня регистрации оставалось двадцать два дня, этого начальство понимать не хотело. Предлагали пе-ренести регистрацию ближе к зиме, когда работы будет меньше. Немного поразмыслив, я решил: поеду, а ровно через двадцать дней приеду и брошу на стол начальнику заявление об увольнении. Это было впервые, когда я не хотел ехать в командировку. Вечером, когда я объявил о командировке, Омид загрустила и стала просить, чтобы я не уезжал, но когда я ей передал, слово в слово, свой разговор с начальством, она сказала: – Ладно, поезжай, я постараюсь со всем справиться сама, – и грустно опустила голову мне на плечо, после чего добавила: – Как я не хочу, чтобы ты уезжал, – чувство подсказывает мне, что я больше не увижу тебя. Ты меня прости, но я никогда ещё столь сильно не предчувствовала разлуку. – Честно говоря, Омид, я тоже очень не хочу ехать в эту проклятую командировку, но ничего не поделаешь – такова у меня работа. Давай договоримся: как только вернусь ко дню бракосочетания, сразу подаю заявление на увольнение, догово-рились, а? Жди, я приеду за день до регистрации. Не грусти, ра-дость моя, всё образуется, и мы будем счастливы. Ты верь и жди меня, родная! *** Я надеюсь, читатель простит меня за ремарку, вносимую мною, автором произведения, и за вторжение в сагу Иосифа, в которой до этого момента он сам описывал всё происходящее с ним либо те события, где он был непосредственным свидетелем. Я же в данный момент опишу события, разворачивавшиеся с его возлюбленной, о которых Омид с момента их встреч ему никогда не говорила даже в минуты их близости. Угрозы о начальственной расправе она не воспринимала всерьёз. Кроме того, необходимо отметить и то, как Иосиф по-вёл себя в дальнейшем, когда он, прервав командировку вопреки указаниям начальства, приехал через двадцать дней для реги-страции брака, которая, к великому сожалению, не состоялась, что в итоге перевернуло всю его жизнь, – обратив в невыноси-мую двадцатипятилетнюю ностальгию. Находясь в командировке в городе Мерв – ныне Мары, – примерно на девятый день Иосиф вернулся из поездки во вре-менно прикомандированный гараж из какого-то создающегося колхоза, находившегося от Мерва в пятидесяти километрах. На проходной диспетчер ему говорит: – Тобой интересуется представитель власти, то есть ОГПУ или как их там, я не разбираюсь. Он тебя ждёт в комнате для приезжих, но самое главное, он не только расспрашивал о тебе, а проверил весь транспортный журнал – выезда и въезда, по ча-сам. Кроме того, буквально всех неоднократно переспрашивал, не уезжал ли ты куда-нибудь. Вот такие дела, брат. Иди, бесе-дуй. Войдя в комнату, куда его поселили, он увидел ожидавшего его там сотрудника следственного отдела Ашхабада. Василий Филиппович, так он отрекомендовался, когда Иосиф назвал себя и они начали присаживаться, тут же задал вопрос, видимо, це-лый день мучивший его: – Вы знаете Омид Акбарову? – Как же не знать? Она моя невеста, живём в коммуналке соседями, к тому же мы через несколько дней за-регистрируемся и сыграем свадьбу. А если точнее, то вот вернусь с досрочной командировки, тогда и образуем семью, и я стану женатым человеком; более того – у нас через шесть месяцев родится ребёнок. Представляете – я стану отцом! Говоря об Омид, свадьбе и ребёнке, Иосиф весь светился, сверкая голубыми глазами и расплывчатой улыбкой до ушей, и периодически вскидывая голову и отбрасывая назад густую чёрную шевелюру, постоянно падавшую ему на лоб, закрывая обзор. В разговоре с представителем власти он вёл себя друже-любно и свободно. Уловив момент, когда Василий Филиппович над чем-то за-думался, Иосиф спросил: – Позвольте узнать, а почему такой интерес к моей шофёр-ской персоне? Видимо, вопрос застал следователя врасплох. Немного поёрзав на кровати, он ответил первой попавшей ему на ум либо специально заготовленной фразой: – Да вот дали поручение оттуда, – тыча пальцем в потолок, сказал Василий Филиппович. Поговорили ещё немного о работе и трудностях, встречаю-щихся на пути её выполнения, о создаваемых колхозах и совхо-зах, о нехватке продуктов питания, о бандах, иногда нападаю-щих на небольшие населённые пункты и грабящих и без того бедный и голодающий народ. После небольшой паузы, видимо, он решил проверить Иосифа на политическую благонадёжность, задав вопрос: – А как вы относитесь к политике и реформации, которую проводит партия большевиков? – Современный научно-технический прогресс сам трактует: жить по старинке нельзя – вы сейчас спросите, почему? Я вам отвечу: то, что в данное время строит наше государство под руководством Коммунистической партии, это нечто авторитарное, хотя называется диктатурой пролетариата. А что это такое? «Диктатура пролетариата – это власть ра-бочего класса, устанавливаемая в результате социалистической революции и имеющая целью построение социализма и переход общества к строительству коммунизма. Эта власть называется пролетарской потому, что руководящее положение в обществе и государстве занимает рабочий класс в союзе с крестьянством и другими демократическими слоями населения. И эта власть называется диктатурой, используя силу для подавления сопро-тивления эксплуататорских классов и враждебных элементов». Ну, здесь, в Туркменистане, понятно, иногда появляются банды басмачей, а там уже нет враждебных элементов, которых необходимо подавлять. То, что Иосиф сказал следователю, всё это он недавно вычитал в беллетристике, поскольку из начала беседы понял, что тот не ахти как политически образован, и из того, что он ему сказал, по мыслям Иосифа, ничего не понял. А вот насчёт раскулачивания и создания колхозов и совхо-зов – это правильная политика. В связи с тем, что выпускаются трактора, которые давать крестьянину-одиночке – это расточи-тельно, так как он двадцать гектаров вспашет – и трактор будет стоять, да и на каждого тракторов не хватит, а так объединили двадцать, а то и тридцать крестьян, и дадут им: трактор, сеялку, косилку, молотилку, ну, в общем, на коллектив – вот это уже будет рациональное использование достижений науки в области сельского хозяйства. Кроме того, поскольку наука идёт вперёд, в том числе и в сельском хозяйстве, то и сеять, и сажать надо по науке, а для этого готовят агрономов. Опять же, выучат оного на колхоз и этот учёный аграрий будет говорить, где, что лучше будет расти. Вот ещё такой момент: урожай на полях бывает разный. У одного хороший, у другого вообще нет, – а как ему кормить детей, как до следующего урожая дожить? А так коллективно поработали, собрали урожай – и получай согласно отработанных трудодней. Так и нищету ликвидируем. – Вот теперь я вижу, что вы здорово подкованы и ратуете за Советскую власть, – на прощание сказал Василий Филиппович, пожимая руку. Примерно за десять дней до окончания командировки, или за три дня до намечаемого Иосифом срока двигатель начал барах-лить, особенно днём, в самую жару: как только мотор сильно нагревался, падало давление масла, терялась мощность, и машина не тянула. Приходилось ждать, когда остынет двигатель сам по себе, на это уходило много времени. Остужать водой? Её в те времена да ещё в том краю порой не хватало даже попить. В связи с тем, что мотор перестал тянуть, ситуация складывалась для предприятия неважная, но в то же время выгодная для Иосифа. Он подошёл к механику гаража, который, выслушав его, по-просил показать машину. Сев за баранку автомобиля, он целый час ездил на ней, пока не нагрелась, после чего перестала тя-нуть. Тогда он спросил: – Что ты предлагаешь делать? – Надо перебирать поршневую, ну, в смысле – делать капи-тальный ремонт. Можно и здесь, только зачем вы свои запчасти будете тратить на чужую машину, проще отправить меня домой, а взамен попросить другую, либо меня, но после капитального ремонта. – А ты правильно разбираешься в нуждах механиков, пере-бирайся к нам – будешь механиком. – Нет спасибо, я уж там у себя. Сразу после обеда к Иосифу подошёл тот самый механик и сказал: – Давай командировочное направление, я подпишу, а в бух-галтерии поставишь печать и – домой. Ближе к вечеру по холодку Иосиф отправился в обратный путь и уже за полночь перед Ашхабадом попал под кромешный проливной дождь, из-за которого во тьме нельзя было различить дорогу. Впридачу к тропическому дождю ураганный порыви-стый ветер сносил машину с дороги, благо что не было кюветов, а то так и перевернуло бы машину. Лобовое стекло иногда так заливало, что порой казалось, будто кто-то сидит на крыше ка-бины и льёт из ведра. Под таким дождём ехал километров пят-надцать, которые показались Иосифу всеми пятьюдесятью. По времени и со знанием расстояния он уже должен был быть на месте – в Ашхабаде, и вдруг дождь остался где-то позади, а впереди сверкнул электрический свет. На душе стало веселей, и мотор стал издавать нежный рокот, как бы говоря: «Не печаль-ся, старик, я в порядке – не подведу!» В квартиру он зашёл под утро, но стучать в дверь к Омид не стал – усталость с ног валила; едва голова коснулась подушки, как тут же на несколько часов отключился от суетного мира. Проснулся ближе к одиннадцати, оделся, привёл себя в порядок и пошёл на автобазу. Встретив механика, который, поздоровав-шись, спросил: – Почему так рано вернулся из командировки? – Мотор забарахлил, давление масла при нагреве показывает нуль. – Я, между прочим, отправляя тебя в командировку, дирек-тору говорил, что ты уже четвёртый год без капремонта работа-ешь – некоторым уже по второму сделали. Ставь машину в лю-бой пустой бокс и начинай разбирать, об остальном я распоря-жусь. – Можно мне уйти, как только я разберу её, чтобы ремонт-ники смогли выдернуть двигатель без усилий? У меня дела есть в городе. – Ладно, договорились. Постой, ты можешь гулять четыре дня, пока перебирают двигатель. Но смотри: на пятый чтобы был здесь, понятно!? – Спасибо – это то, что мне нужно! – сказал Иосиф и быстро пошёл заниматься машиной. Покончив с автомобилем, он пошёл домой, по пути на рынке и в магазине накупил продуктов, тех, которые ещё были. В ко-ридоре коммуналки, увидев Иосифа, Зинаида Августовна ра-достно воскликнула: – Ну наконец-то, хоть один живой человек появился, а то даже поговорить не с кем! – Как это не с кем, а Омид куда делась? – спросил Иосиф. – Вот вы правильно сказали – куда делась. Не знаю, прихо-дила девушка – подруга, она часто приходила, пока вы сюда не поселились – Софья её зовут, – так вот она мне и сказала, когда во второй раз приходила, что на тот момент Омид уже четыре дня не выходила на работу, а я ей сказала, что столько же она не появлялась дома. Мало того, через два дня после второго посещения приходил следователь и тоже внимательно и очень подробно расспрашивал, кто приходил, когда, зачем, с кем дружила или ещё дружит. Я в меру своих знаний рассказала правду и о вас. Близился к концу рабочий день. После услышанного от Зи-наиды Августовны, Иосиф понял: произошло нечто страшное, поэтому бросил свои покупки у двери комнаты, а сам поехал в НКВД, в следственный отдел. Он прикинул: коль приходил, как выразилась соседка, милиционер в штатском, значит, это был следователь-оперативник, он должен всё знать. В следственном отделе Иосиф встретил именно того самого Василия Филипповича, который приезжал к нему в Мерв. После обычного этикета Иосиф сказал: – Пришёл сказать вам, что у меня пропала невеста – Омид Акбарова. Та самая, про которую вы и спрашивали у меня, когда приезжали в Мерв. – Иосиф, не волнуйтесь, мы знаем, завели уголовное дело, и оно идёт к завершению. – Почему уголовное? Её что, до сих пор не нашли? – Мы нашли её, потом долго искали основного фигуранта, а когда нашли, то привезли из Красноводска и долго не могли по-лучить его признательное показание. Кто виновник – я не могу вам сказать... и не имею права называть ни имени, ни фамилии. – Ну тогда... как всё произошло – можете рассказать? – Нет, не могу. Если располагаете временем, то потерпите несколько дней, и вы на суде всё узнаете. Как мне кажется, вре-мя у вас есть, и вы сможете потерпеть несколько дней. Вы как человек мне очень симпатичны – прислушайтесь к моему сове-ту. Хотя вы пока ещё у нас слабо подозреваемый – как органи-затор этого дела. Но вижу, вы человек честный и благородный, и на вас не падёт тень подозрений в преступлении. Суд состоит-ся послезавтра. Домой Иосиф шёл не зная, что и думать, мысли появлялись одна за другой: то ли она в плену, то ли в больнице, где запре-щено посещение; то ли она за решёткой как соучастница, то ли она изолирована в интересах следствия, – но почему не говорят правды? Только сказали, что нашли её, значит, она жива. Дома он метался ещё больше, не зная, что делать и что ду-мать. Принесённые продукты занёс и положил на стол, они так и лежали на столе, не развёрнутые; есть не хотелось, несмотря на то что с самого утра ничего не ел. Единственное утешало, что послезавтра будет суд, который, может быть, внесёт какую-то ясность о месте нахождения Омид. В ту ночь он не мог уснуть. На вторую ночь где-то после двух часов он не выдержал и пошёл гулять по городу, невзирая на криминогенную обстановку в городе. Под утро нервное потрясение и усталость сморили Иосифа, и он на какой-то лавочке уснул. Проснулся оттого, что кто-то его теребил за рукав и просил проснуться. Открыв глаза, он увидел милиционера, который говорил: – Здесь нельзя спать, идите домой! На что Иосиф ему ответил: – Я жду, когда начнёт работать суд. – Так он сейчас и начнёт работать, – сказал милиционер. В зал суда Иосиф зашёл вместе со всеми, а когда расселись, после общих вступлений, в которых секретарь уведомила о двух не явившихся свидетелях, председатель суда объявил: «Суд не состоялся, поскольку на заседание не явились два основных свидетеля. Дело откладывается на два дня». Иосиф шёл домой с ещё большими тревогами, и в один мо-мент подумал: видимо, она мертва, – но быстро отогнал эту мысль, только сомнения засели в голове. Через некоторое время мелькнула мысль: «Необходимо найти её подругу – Софью, она должна хоть что-то знать». Потратив три часа на поиски, в конце концов он встретил Софью и представился ей. Софья, увидев Иосифа впервые, с грустью произнесла: – Да, подруга не дура, знала, кого выбирать! После быстрого знакомства Иосиф спросил: – Вы что-нибудь знаете об Омид? Я позавчера приехал, а соседка сказала: «Омид пропала». Расскажите хотя бы то немногое, что вам известно. Усевшись на подоконник в комнате, где Софья производила малярные работы, она начала рассказывать с самого начала. – На второй день после вашего, Иосиф, отъезда моя подруга пришла на работу грустная и с красными глазами. Я спросила у неё, что случилось. Поскольку я знала до этого, какая она счастливая ходила последние полгода, когда начала серьёзно встречаться с вами... Она рассказывала про ваши взаимоот-ношения и как вы отдыхаете вдвоём, а уж как вы её любите, – она о ваших отношениях могла говорить часами. В тот день понурая голова и заплаканные глаза говорили, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Я в какой-то мо-мент даже испугалась, но предполагать что-либо не стала. Я поняла: прежде необходимо узнать точно, что случилось, а потом обсудить поступок и принять активное участие в реализации помощи. И я попросила подробно рассказать о случившемся. «Произошло нечто непредвиденное: Иосифа отправили в командировку, а у нас регистрация через двадцать два дня, – и она тут же заплакала». – «Послушай, Омид, – сказала я ей, – а может, узнав о беременности, он передумал жениться, за мужи-ками такое водится?» – «Нет, он сам не хотел ехать, он и прав-да отказывался. Ты думаешь, почему я сегодня опоздала на целый час? Да потому, что ходила в гараж пораньше, узнать точнее: его послали или он сам напросился. Разговаривала с директором, тот подвёл меня к окну и спросил, вижу ли я хоть одну машину в гараже. Соня, действительно ни одной машины не было, и это – в полвосьмого утра! Кроме того, он попросил меня, чтобы по приезде Иосифа я уговорила его не подавать заявления на увольнение. А меня уговаривал перенести бракосочетание на более поздний срок, так как приказ правительства – весь транспорт отдать на вывоз урожая и создание колхозов и совхозов. После этого сделала вывод, что Иосиф не обманул, и я немного успокоилась. Нет, подруга, он хороший – не обманщик, нет, человек, который так любит, не может обманывать. Ведь он правду сказал, что пообещал директору приехать к регистрации и уволиться. А ты знаешь, он сдержит своё слово, он такой!» – «Ну и чего же ты тогда плачешь? Не зря говорят: как только влюбятся – в одночасье глупеют». Вот так в тот день, мы закончили наш разговор. С истечением двух дней, Иосиф, после вашего отъезда Омид пришла весёлая. Когда я спросила, отчего такая весёлая, она ответила: «Поговорила с Иосифом». А когда я спросила, каким путём, она показала письмо. Как выяснилось, она писала его всю ночь. Я, конечно, не удержалась, взяла его и начала читать, а в это время подошла напарница – Фирюза Сарбаева, тоже работающая в бригаде и тоже маляром на этом же доме, который форсировали досрочно сдать работникам госучреждения – и, пожимая плечами, сказала: «Омид, тебя там возле бытовки ждёт парень какой-то – очень симпатичный, но на туркмена не похож; скорее всего, кто-то из вашей диаспоры». – «А почему не сказал, зачем я ему нужна? Слушай, а как я пойду, такая грязная, – жуть? Говоришь, он возле бытовки стоит, ждёт, тогда тем более я не смогу выйти, – немного осмотрев себя, добавила: – Ладно, пойду так, не на свидание же иду – и кто он такой, чтобы наряжаться?!» Спустившись с третьего этажа, зашла за дом, где стояла наша женская бытовка. Она увидела мужчину, стоявшего к ней спиной. Не доходя шагов пять до него, она окликнула: «Мужчи-на, это вы меня спрашивали?» В повернувшемся к ней мужчине она узнала парня, который дважды приходил от Омара с угроза-ми в её адрес, но оба раза не называл себя, а угрожая, скрежетал зубами, стараясь выразить гнев и нагнать страх на неё. «Это опять вы? Ну что вам от меня нужно – когда только вы отвяжетесь от меня?» – «Я пришёл вновь по поручению твоего наречённого – Омара Кули, который делает тебе последнее предупреждение насчёт твоего русского друга. Его условие одно: по шариату ты предназначена Омару – а это зна-чит, он берёт тебя в жёны, иначе будет тебе очень плохо». – «Передай своему Омару, что мы подали заявление в ЗАГС и скоро поженимся. И ещё передай ему, что я жду ребёнка от русского», – сказав последнее, Омид думала, что когда Омар узнает о её беременности, то он быстрее отстанет от неё, как это чаще всего бывает у русских, но она только усугубила своё положение. Хотя этого она не знала да и предполагать не могла, чем всё это закончится для неё. – А где это письмо, которое она написала мне? – спросил Иосиф, глядя на Софью налитыми кровью белками своих синих глаз. – Письмо со мной, вот оно, возьмите! – сказала Софья и протянула аккуратно сложенные два листка. Иосиф потянулся за ним дрожащей рукой, а взяв, долго смотрел на него, словно на что-то драгоценное и невидимое. Насмотревшись, переложил на ладонь правой руки и только после этого начал медленно разво-рачивать, будто боялся, как бы не высыпались слова из письма, и только после этого погрузился в чтение. Омид писала: «Не прошло и суток, как ты уехал, а я уже соскучилась и хочу поговорить с тобой, мой милый; тебя нет, поэтому решила написать письмо – это тоже один из методов общения с тобой. Ой, я забыла поздороваться с тобой, здравствуй мой родной, дорогой и любимый, надеюсь, в эту минуту ты слышишь меня и тоже скучаешь, а может, тоже, пишешь мне о боли разлуки со мной и как ты любишь, – хорошо, чтобы оно пришло раньше, чем ты приедешь. Если же так получится, что написанные нами письма не отправим по какой-то причине, а встретившись, каждый из нас захочет узнать наши переживания не только из уст, которые в момент встречи может забыть дословно, передать все переживания, вот тогда – обме-нявшись письмами, в которых каждый, прочитав, поймёт, кто как переносил разлуку. Оставшись одна, я почему-то вспомнила нашу первую встречу, в тот день, когда вы вселились в нашу коммуналку, конечно, первый твой пронзительный взгляд мне ничего не сказал в ту минуту. Но почему-то неожиданное ночное пробуждение долго не давало мне уснуть, из-за того мимолётного твоего взгляда, для тебя ничего не значащего, только мне вдруг взбудо-ражило нервную систему и поколебало мою устоявшуюся мирную жизнь, мне всю ночь казалось, что ты свой взгляд оставил во мне и он продолжает пронизывать меня насквозь. Потом я стала шпионски наблюдать за тобой, а порой прислушиваться, что происходит в вашей комнате и как вы отдыхаете; в свете собранных сведений я признала происходящее и своим умозаключением признала тебя нормальным человеком, но ни одна извилина в то время не сработала в сторону любви к тебе. И как же я была счастлива, когда ты впервые попросил что-нибудь почитать, в тот день моё долготерпение ликовало, и всё подтвердилось, правда, опять почти не спала всю ночь, ты не покидал мои мысли до утра; после этого я поняла, что ты всё больше и больше входишь в мою жизнь, и я не сопротивлялась, но колебалась, поскольку ты не проявлял особого интереса и действий в отношении нашего сближения. И в то же время терзала мысль о том, что мы люди разных вероисповеданий. Иосиф – чудный мой, ты не представляешь, каким счастливым днём был для меня тот день, когда ты пригласил меня к вам вместе поужинать. Но ещё большее счастье я испытала в тот вечер, когда мы пошли гулять по тускло освещённым улицам Ашхабада. В тот вечер я впервые увидела и почувствовала, как ты можешь смотреть пронзительно, окутывая ореолом ласки и любви; порой казалось, твой нежный взгляд притягивает к себе и с каждым взглядом сокращает дистанцию, иногда проникно-венность взгляда вызывает страстную любовь, а чаще всего он выражал страстную любовь. Не представляешь, как трепетало тело и душа моя, когда я впервые взяла тебя за руку и потащила за собой. Если бы это произошло в моей комнате, я бы, наверное, не устояла… вопреки твоему самообладанию и не подавая повода ты шёл, а у меня ноги сами подкашивались, но и тело слабело, валилось и требовало вожделенья или какого-то своего успокоения, поскольку у азиатских девушек организм раньше евро-пейских требует сближения с мужчиной. Видимо, не зря в азиатских странах девочек выдают замуж в двенадцать – четырнадцать лет, и в мои годы они уже могут иметь по пять, а то и более детей. Иосиф, только ты, пожалуйста, не осуждай меня и не гордись своим завоеванием. Я теперь пишу, так как ты уже мой муж и отец нашего ребёнка, которого ношу в себе. Ты не женщина и не представляешь, какое счастье чувствовать, что ты даёшь жизнь человеку – маленькому и беспомощному, но самое главное – это частица нас, нашей крови и плод страстной любви, и продолжение нашей жизни. Господи, спасибо тебе за то, что послал мне долгожданную любовь и этого человека; уверена, ты тоже счастлив и любишь меня не меньше. Вспоминаю, как ты меня поцеловал и не заметил того, как я тебя спровоцировала на это; и каковым упоени-ем был для меня и этот искромётный поцелуй, меня будто током поразило, и пришлось расплачиваться дрожью тела, так хотела тебя, еле-еле удержала себя, чтобы не показаться тебе бесстыдной. Я словно в облаках летала от той неописуемой эйфории. Я наслаждалась сатисфакцией за ранее не полученную любовь в юном возрасте, да, это было наслаждение! Только тогда я не знала, как женщины хотят мужчин, у меня были желания, чтобы ты всегда был рядом со мной, чтобы обнимал, ласкал и целовал меня, вот так грезила я, неискушённая девственница. Одно скажу, до тебя я не знала, как происходит близость мужчины и женщины, но из рассказов замужних женщин, которые по-разному объясняли сближение и в какой они бывают сладострастной истоме. Вот после твоего поцелуя я поняла, какое это блаженство, когда ты любишь и тебя любят. И так после того вечера я три дня не находила себе места. Сердце требовало любви, оно не желало ни работы, ни покоя, лишь бы видеть тебя постоянно и не отрываясь целовать и исполнять твои желания, но ты был на работе, да и я не имела права прогуливать, за такое могли и наказать сильно. В то же время я стала чувствовать, что ты с каждым днём всё больше и больше любишь меня, такое ты даже не смог скрыть своим сильным характером. Здесь я даже почему-то немного обиделась на себя, что не могу так любить, как ты. Если ты помнишь, в канун нового года мы проходили мимо супружеской пары, ведшей четверых ребятишек, каждый по паре, которые напевали какую-то песенку, периодически прерывая её звонким смехом. Я смотрела на этих детишек – не поверишь, мне самой захотелось тоже иметь детей, так как женщине природой предназначено рожать и приумножать род людской – оставлять капельку себя в этом мире. Что характерно для нас, женщин, у нас столько любви, о которой порой мы и сами не подозреваем; любви много разной, но я остановлюсь на двух самых сильных – это любовь к мужчине и любовь к ребёнку. Ведь исламская женщина моих лет уже имеет по шесть-семь детей, а я, воспитанная своим отцом в духе ислама, ещё не имела ни одного – это, видимо, в связи с тем, что давно уже живу без родителей и в СССР, а здесь другие нравы и взгляды на семью и быт. Только сказать тебе открыто я не могла, не позволяло воспитание и девичья застенчивость. Тогда я решила – дальше тянуть некуда; и в то же время захотелось как-то тебя спровоцировать, но спровоцировать красиво и приурочить к какой-то дате; тогда я вспомнила: скоро новый год по восточному календарю, это самый подходящий день. Когда я тебе предложила отпраздновать «Навруз», ты согласился, не задумываясь, я поняла: религия нам не будет помехой, а потому решилась без сожаления отдаться, не храня целомудрия. Все получилось как я и планировала; поскольку 21 марта 1932 г. был в понедельник, то мы решили начать праздновать 20-го в воскресенье ближе к вечеру и у меня в комнатке. После прохода стрелки часов за двенадцать и после того как мы поздравили друг друга с новым годом, я начала стелить постель, бросив в твою сторону: «Ну что, начнём нашу супружескую жизнь прямо сейчас и здесь?», а сама вся с головы до пят залилась багровым цветом, ты, видимо, тоже не ожидал такого поворота в своей жизни и, по-дойдя ко мне, стал целовать, здесь мне стало понятно – ты готов. Уже в первую нашу супружескую ночь я пребывала на седьмом небе, когда ты ласкал моё тело от лица до пят, периодически целуя некоторые места моего тела. В эти моменты я и наслаждалась жизнью, и начинала понимать, что значит, когда тебя любят по-настоящему. А коснувшись заветного девичьего места, довёл нас обоих до безумной страсти и, целуя в губы, начал входить в меня, в этот момент я настолько ослабела и была то ли в забвении, то ли в сладостной истоме, а очнувшись, крепко сжимала тебя в своих объятьях. Та радостная истома не проходила целый день, мало того – обнимала перед собой пространство, и не один раз за день, потому как мне казалось, ты своим телом продолжал касаться – моего, и будто бы хочешь отделиться от меня, а я старалась удержать тебя. Иосиф, скажи – либо просто намекни – ладно, можешь не намекать, я и так знаю, что в этом письме прочту всё творящееся смятение в твоей душе, находящейся вдали от меня, и как ты скучаешь и страдаешь без моей любви и ласки; буду ждать твоё письмо, но с еще большей страстью – тебя; невзирая на то, что нахожусь в постели и пишу тебе, я ещё и грежу по тебе, вспоминаю, как, находясь на любовном ложе, моё тело само старалось прильнуть к тебе. И как от твоих мозолистых рук я таяла как льдинка и тряслась, делая, не понимая этого, какие-то интуитивные телодвижения – не отпуская тебя из своих объятий – это было высшим блаженством. Иосиф, ты не представляешь, как ты мне любим, я готова жизнь свою отдать за тебя не задумываясь, если это потребуется. Как же плохо, когда нет тебя рядом, иногда кажется, что по-сле твоего отъезда вокруг меня образовалась пустота, и всё так безрадостно, а сама я хожу в состоянии неги. Только в голове, а точнее – в висках отстукивает маятник, кредо моё – Иосиф-Иосиф, любит-любит!!! Вспоминаю, как в будние дни, вечерами, взявшись за руки, бродили по ули-цам, а в выходные ты придумывал всякие развлечения и поездки за город на пикники с набитыми сумками продуктов; для меня всегда было загадкой: в эти голодные годы – где ты умудрялся всё это доставать! В твоей по-ездке тебя не виню; была у тебя в гараже и видела – там всех разогнали по командировкам, только прошу тебя, чтобы она у тебя была последней, а то с каждой твоей командировкой – стану постепенно умирать, а я хочу жить и любить тебя, мою первую и последнюю любовь. Да часто вспоминаю твои байки, притчи, анекдоты, от которых всегда смеялась до упада; я всегда смотрела на тебя с восторгом и удивлялась, сколько ты их знаешь; кроме того, у тебя к каждому случаю что-то было припасено и ты всегда точно говорил – где-то в виде нравоучения либо с подковыркой, а то просто для разрядки атмосферы, а то и ради смеха. Обнимаю и крепко целую тебя миллион раз; верю – ты слышишь меня, и пусть моя любовь придаст тебе силы и терпение, мой нежный синеглазый Иосиф. Прошу тебя: береги себя, за меня не беспокойся – я сильная, я всё вынесу; меня страстная твоя любовь движет с такой силой, которая делает из женщины – кремень. Ненаглядный и долгожданный мой – Иосиф, извини, что я несколько повторяюсь в некоторых выражениях, в том числе и за сумбурность – прости. Боже, как же давно тебя нет! Ну, пока, мой родной. Целую и приезжай как можно скорее – жду-жду и жду тебя!» Читая письмо, Иосиф видел в некоторых местах чуточку выпуклые и слегка пожелтевшие пятна, некоторые совсем не-большие, а кое-где более крупные, из чего он понял: она писала и плакала в исступлении, от чего у него до боли сжалось сердце и руки повисли, словно плети. Софья, увидев бледное лицо, спросила: – Вам плохо, Иосиф? – и уже собиралась спрыгнуть с под-оконника, но Иосиф движением руки остановил её намерение. – Нет-нет, всё в порядке, не беспокойтесь – это так, иногда бывает, – очевидно, собравшись с мыслями, он произнёс еле слышным хрипловатым голосом: – Прошу вас, Софья: продол-жайте, а письмо я, с вашего позволения, оставлю себе – по-скольку оно в какой-то степени предназначается как признание мне в любви и выражение её мук в моё отсутствие. Услышав просьбу жениха своей погибшей подруги и увидев его мрачное лицо, и какое впечатление произвело на него это письмо, она подумала: «Иосиф действительно любил Омид. Он действительно человек слова, приехал даже раньше, чем обе-щал, а обещал – ко дню бракосочетания; переживает – аж жалко смотреть на него. Вот это любовь!» После молнией пролетевшей мысли Софья сконцентрирова-ла внимание, немного задумалась – на чём же остановилась, рассказывая об Омид, – и у неё у самой сдавило сердце, и она напряглась, после чего с виноватым видом произнесла: – Вернулась Омид вся на нервах, долго ругала Омара, кото-рого ещё с детства считали названым братом, а выросши – он не давал ей покоя и прохода своей фанатичной любовью. А вот как дальше было, не знаю. Став мужчиной, он решил, что женщина Востока, названная сестрой, является наречённой. Когда посыльный передал Омару всё то, что просила пере-дать Омид, Омар рассвирепел до такой степени, что его начало трясти, словно в лихорадке; мало того – разразился такой нецен-зурной фразеологией на языке фарси, что находившиеся в со-седней комнате члены семьи за вечерним намазом начали про-износить слова молитвы так громко, дабы не слышать скверно-словия. В довершение своего психоза Омар швырнул яблоко принёсшему плохую весть, которое попало посланцу в плечо, и вдогонку ему прокричал: – Ты не справился с заданием и за это ничего не получишь, но ты мне ещё понадобишься через неделю, а сейчас позови Саида. А сам пошёл вон, ишак степной, и чтобы ровно через неделю предстал пред моими очами, возможно, понадобишься исправить положение! Вошедший Саид неторопливо подошёл, сел на циновку ря-дом, поджав под себя ноги. Омар никак не мог успокоиться; прихлёбывая крепкий чер-ный чай, слышно было, как зубы постукивают о край стакана. По его лицу ручейками стекали обильные капли пота, а глаза бегали в том же бешеном темпе, что и в момент ярости. Это говорило о напряжённой работе мысли, которая, как оказалось, не могла найти нужное решение и фразу подсевшему Саиду. Допив чай, который, очевидно, немного успокоил его нервную систему, повернул голову к только что усевшемуся рядом това-рищу со словами: – Саид, я прошу тебя, пойди завтра на работу к Омид и по-говори с ней по-хорошему. Если увидишь, что она вновь не по-нимает, тогда дай ей одну неделю подумать: мол, эта отсрочка – последняя, больше уже не будет. Кроме всего, там же работает её лучшая подруга – Сакина, на работе и между подругами слывёт как Соня. Она дальняя родня одного моего прекрасного коллеги, так вот у неё узнаешь насчёт ЗАГСа и беременности. Мало того, Омид и Сакина-Соня – подруги с детства, и, я думаю, она-то знает всю её подноготную с отрочества. Хочешь спросить, почему я тебя прошу? Подожди, не пере-бивай, – жестом руки остановил он Саида. – Подозреваю, что она его подкупила для того, чтобы я быстрее отстал от неё, а другими словами – забыл её. Только не тут-то было, отцы наши ещё у нас на родине, в Тебризе, ударили по рукам в знак согласия о нашей свадьбе, а было нам тогда по году от роду. Наши отцы были знакомы ещё до нашего рождения. Вот представь себе, за два года до нашего рождения вступили в энджумен – выборный революционный орган, где они занимались урегулированием цен в Тебризе на рынках и лавках в период революции девятьсот пятого года в Персии. В то же время шла гражданской война, и так до девять-сот одиннадцатого года. После распада энджумена и подавления революции наши семьи восемь долгих лет скрывались от преследования, а через два года, когда в России произошла революция, наши отцы – Акбар с женой Серафимой, а по фарси – Сорайя, и дочкой Омид – по-русски Надежда – и отец Муса со мной – мать умерла с голоду там, на родине, – так впятером бежали сюда, в Россию. К тому времени нам было то ли по десять, то ли по двенадцать лет. При переходе через государственные границы никто нас не задержал, видимо, не до того было, а может быть, проводник попался матёрый, и, невзирая на тёмную ночь, он ни разу не сбился с пути. Как мы перебрались в Ашхабад, отец не расска-зывал, только смутно помню ночь и – сквозь дрёму – понукание ишака, запряжённого в арбу. По прибытии в Ашхабад мы голодали, дядя Акбар где-то работал, приносил какие-то незначительные деньги, весьма скромные продукты, и все пять человек на это жили – влачили нищенскую безрадостную жизнь. Мой отец никак не мог найти работу, весь высох и почему-то всё время сильно кашлял, а по-следнее время почему-то кашлял кровью. Однажды, когда меня отец уложил спать, а сам пошёл к дяде Акбару и тёте Сорайе – они жили по соседству, рядом, – я ворочался, но никак не мог заснуть, а когда услышал громкий голос отца, говорившего с дядей Акбаром и тётей Сораёй, я подкрался поближе и стал подслушивать. Разговор у них был какой-то смутный, да и слова они употребляли очень странные, только я хорошо запомнил – отец всё время повторял: «Ты должен меня понять: это очень опасная болезнь для всех, а для детей в десять раз опасней! Молодой организм, ещё не привыкший к сопротивлению бактериям, моментально заболеет. Да и, кроме того, питание у нас очень плохое – организм ослабленный, он моментально схватит эту болезнь. Достаточно того, что из моей фамилии ушла одна жизнь, теперь я, так пусть хоть он останется продолжателем династии бунтарей – Кули». – «И что ты решил? Говори; насколько я понял, ты уже вынес себе приговор, посвяти меня!» – «Та болезнь, что во мне сидит и поедает меня, – она неизлечима. И путь один – в мир иной, куда бесследно уходят всё без исключения. Называют эту болезнь сэлл . Моё решение таково: сетуя мулле на тяжёлую жизнь, я уго-ворил его взять меня на работу в мечеть за пропитание, с чем мулла согласился, и с сегодняшнего дня иду работать сторожем – там же и буду жить», – сказав последнее, Муса про себя подумал: «Какой же я молодец! Сказал, что ухожу сегодня, да-да, сегодня у меня хватит сил дойти до мечети, а завтра я уже не смогу ходить. Буду лежать у порога мечети, и мулле придётся подобрать и положить где-нибудь на территории мече-ти, а когда умру – похоронят. Хотя бы таким образом облегчу участь Акбару, он и так меня и сына моего больше года кормил и поил, спасибо ему. А сколько ему ещё придётся потрудиться, чтобы из моего упрямого сына – осла – сделать человека!» Пока Муса размышлял, Акбар старался его отговорить от этой затеи, а когда Муса оторвался от размышлений, услышал следующий вопрос к себе: «Ну, какой из тебя сторож и уборщик храма Аллаха, ты еле ноги волочишь, мне кажется, Муса, ты нас обманываешь! И задумал что-то недоброе, ну скажи честно?» – «Слушай, друг, поскольку меня будут отпускать только по субботам, я вас об одном прошу: смотрите за моим сыном, как за своим!» Той же ночью – это была суббота, он ушёл – и так с конца-ми. Сколько я ни добивался у дяди Акбара – только он каждый раз говорил: «Отец твой – настоящий мужчина, гордись им и старайся быть похожим на него и будь таким же достойным человеком!» – после этой фразы Омар погрустнел и крепко задумался. – Послушай Омар, мне, конечно, не лень сходить к твоей, как ты называешь, суженой и поговорить с ней. Но из того, что я услышал от тебя, и слов, которые передал посыльный Акрам, я сравнил и по всем данным моего умозаключения сделал вывод: она очень строптива, а поскольку это так – и я принесу тебе ана-логичный ответ. И что, ты начнёшь меня материть последними словами? В таком случае я тебе говорю: иди сам – ты мужчина – и решай свои сердечные проблемы, – сказал Саид и отодвинулся от Омара. – Я его ругал, потому что он не выполнил моё задание, хотя мог сделать, – оправдался Омар. – Нет, Омар, ты злишься из-за того, что она предпочла рус-ского – тебе; мало того, ты боишься получить ответ «нет», а это означит плевок в твою душу, и ты боишься его получить, встре-тившись лицо в лицо, – это я могу расценить как трусость! Ты же считаешь себя истинным мусульманином, а шариат не позволяет женщине возражать, протестовать, – только сми-ренно подчиняться мужчине, и тем более, если вы с детства помолвлены – выходит, ваши родители ударили по рукам о вашей свадьбе, когда вас ещё пеленали в пелёнки. И последнее, что хочу тебе сказать. Ты говоришь: «Он не выполнил моё задание», – а позволь узнать: кто ты такой? Принц или шахиншах Персидский, или он у тебя на службе, что ты даёшь задание? И какое ты имел право его так оскорблять, он ведь наш одноклассник, мы ведь друзья! И откуда только у тебя такие замашки и байские манеры? Жаль, что он за такие слова не дал тебе в морду. Не обижайся, я бы точно – дал! Омар, сходи сам и поговори, вы ведь вместе росли, под од-ной крышей, ты у них был как приёмный сын, и они воспитывали вас – может, она тебя считает братом, а за брата нельзя выхо-дить замуж... Подумай на досуге и прими один раз правильное решение. Омар внимательно выслушал друга, хотя сидел весь блед-ный и понурый и периодически вздувал желваки на скулах; не-сколько раз пытался заговорить, и каждый раз икота не давала выговорить ни единого слова. Наконец, сделав над собой огромное усилие, он сказал: – Да, ты прав, я погорячился, так я могу потерять всех дру-зей. Но я не могу идти и разговаривать с ней, потому что она со мной не хочет говорить. А угрожать ей не могу в святую память её родителей, которые вырастили меня порядочным человеком. Говоря последнее, он лукавил: озлобленность на Омид глубоко засела в его высокомерном сознании после первого отказа. – Она мне говорит: «Никакого сговора – помолвки – не было, всё это выдумки, а выдумкам и прихотям твоим я не хочу подчиняться и потакать». Вот потому я избрал такую тактику, и я добьюсь своего, вот увидишь. В свете рассказанного про отца надо сказать, что дядя Акбар ходил в мечеть, но отца там не нашёл, тогда он описал внешность моего отца и его одежду, и даже после этого наставник культа мусульман – имам Валаяти – сказал: «Нет-нет, не видел такого благородного человека». Так вот бесследно и исчез мой отец. Мысли Омара путались, поэтому говорил он сбивчиво, то одно, то затем перепрыгивал на другое – всё это подтверждало его ненормальное психическое состояние. Закончив разговор с Акбаром, Муса кое-как поплёлся до намеченной цели и несколько раз терял сознание, падал, подни-мался, но шёл, так как, по мыслям Мусы, иного пути у него нет. И всё, что происходит – всё происходит по воле Аллаха! Он знал и то, что это его последний путь, и шёл не на работу, а, по-чувствовав скорую кончину, он молил Аллаха, чтобы дал ему силы дойти до главной мусульманской святыни – мечети Ашха-бада. Теряя сознание, он увидел абрис лика Аллаха на фоне мече-ти, которого нигде в мусульманском мире нет, и никто никогда не видел; и здесь в последний раз пришла мысль: куда его опре-делит Аллах? И тут же пришла следующая: не всё ли равно. В бессознательном состоянии его отнесли в одну из дальних комнат и положили на кусок грязной циновки, валявшейся на глиняном полу. Провалявшись несколько дней и придя в созна-ние на некоторое время, он понял, что жив, а через мгновение начал гореть в жару и метаться. Так, пролежав три дня в агонии, он скончался на полу в одной из дальних комнат мечети. Обша-рив карманы покойника и ничего не найдя, служителям культа мусульман ничего не оставалось, как похоронить его по шариат-ским канонам. Так бесславно ушёл из жизни когда-то очень смелый, энер-гичный, умный и весёлый Муса, боровшийся в Персии за спра-ведливость и социальное равенство и братство. Акбар, как настоящий друг и порядочный человек, не имел права говорить Омару об унизительно-нелепой смерти и крайне непонятном отцовском поведении по отношению к своему сыну. С тех пор, вспоминая Мусу, Акбар всегда рассказывал его сыну только те моменты их молодости, как они вместе сражались за правое дело революции в Персии и в гражданской войне. Муса первым рвался в бой, первый находил выходы из сложных ситу-аций и товарищи уважали его и ценили за справедливость и дружбу! Акбар щадил самолюбие молодого человека во имя светлой памяти его отца. – В моём доме больше не собирайтесь во время вечерней молитвы, а сквернослова я не хочу видеть здесь больше нико-гда, – сказал хозяин дома, вошедший после молитвы. Омар от злости чуть не лопнул, услышав слова хозяина, – он вовсе не считал матерки зазорными, поскольку там, где он работает электриком, все матерятся безбожно. Омар, озлобленный всем произошедшим, шёл и думал, кого всё-таки завтра послать к Омид. Время шло, а Омар ничего не мог придумать, он шёл и сам не знал, куда. Вечерело, а мгла и прохлада только начинала окутывать го-род и постепенно отрезвлять горячую голову Омара, которую он понуро нёс, а натолкнувшись на живую стену из трёх человек, которые, окружив несчастного влюблённого, требовательно по-казывая кулаки, сказали: – Выворачивай карманы и отдавай всё содержимое, оно с этой минуты наше. – Ребята, я, конечно, карманы выверну, только денег у меня практически нет. Но здесь у него молниеносно мелькнула мысль, что вот они-то мне и нужны и сработают наверняка; тогда он сказал: – Парни, у меня к вам есть другое предложение! Если вы согласитесь, я вам хорошо заплачу, – вывернув карманы, Омар отдал последние гроши и ножичек, затем продолжил: – Давайте завтра встретимся после работы, я за день у ребят постараюсь занять денег, чтобы вам заплатить. Да, чуть не забыл: скажите, сколько вы хотите? – Ты вначале скажи, что мы должны сделать? Если убить человека, тогда это не к нам! – Нет, ребята, никого не надо убивать. Мне нужно, чтобы вы украли мою невесту и спрятали на несколько дней у себя. Как только украдёте, я в тот же день приду и буду решать свой вопрос. Если он не будет в мою пользу, тогда я скажу, что делать дальше. – Как тебя зовут? – спросил один из троих, преградивших дорогу. – Этого необязательно вам знать. – Не хочешь говорить – не надо. Таким образом – все свои проблемы решай сам! Ступай, умник, пока мы тебе рожу не разукрасили в кумачовый цвет. – Ками монтазэр конид , – впопыхах крикнул на фарси Омар. Тогда один из троих, подойдя к Омару, спросил: – Ты что, на самом деле перс? Подошедшие двое, стоявшие в стороне, хрипло спросили в один голос: – Что он сказал? – Да ничего особенного, это на фарси означало – подождите немного, – перевёл первый. – Слушай, Музаффар, ты земляка встретил? – но Музаффар не отвечал своим сотоварищам, разговор зашёл, кто он, откуда и прочее-прочее. Спустя короткий отрезок времени Музаффар, повернувшись к друзьям-туркменам, сказал: – Знакомьтесь, его зовут Омар. Он перс и просит, чтобы ему помогли. Как вы настроены? Он заплатит – конечно, если мы ему назовём сходную цену. – Знаешь что, а давай-ка его спросим, сколько он хочет за-платить за похищение невесты? Названная Омаром сумма устроила тройку начинающих разбойников – и они уже готовы были приступить к работе незамедлительно. – Нет, прямо сейчас не надо приступать к выполнению мое-го задания, давайте завтра встретимся в сквере в семь часов вечера. Идёт? – Идёт! – А я к этому времени найду деньги хотя бы на аванс. На второй день Омар весь день искал деньги, к вечеру его память насчитывала пятерых, пообещавших одолжить денег до получки. Получив необходимые деньги на задаток для вчераш-ней тройки хулиганов, точно в назначенное время и место яви-лись буквально все для заключения сделки по краже несчастной девушки. Омар рассказал о месте её работы, а затем каранда-шом начертал лик, с детства ему знакомый и желанный. Закончив рисунок и отдав его, он сказал: – Вот вам рисунок лица девушки, чтобы, не спрашивая, узнали её, вот деньги – аванс, как и договаривались, а это – фармацевтический препарат, называется хлороформ. Достаточ-но несколько капель капнуть на платочек и поднести к носу, как через пару минут, а то и быстрее этот человек отключится, а в нашем деле – девушка по имени Омид. Дальше дело за вами, делайте так, чтобы не оставлять следов за собой. Три дня сроку, хорошо, если получится раньше, я каждый день здесь прогуливаюсь. Да, чуть не забыл, если вам некуда везти, тогда везите вот по этому адресу и караульте, пока я не приду. Это на всякий случай. Пока! Покончив со сделкой, сторона, взявшаяся украсть невесту, довольная собою, пошла развлекаться, не задумываясь, на что они подписались и каковы будут последствия. Гуляли по городу долго, перед тем, как разойтись, пожимая руки, условились встретиться у недавно разбитого сквера, а оттуда вместе отпра-виться к месту работы этой непокорной мусульманки. – Только перед тем, как нам разойтись, хочу сказать: думайте, как нам лучше осуществить план, а в десять соберёмся и обсудим, чей лучше. Тот и примем к осуществлению, – напутствовал Музаффар. Встретившись, трое горе-друзей, которые называли друг друга по именам: Музаффар, Дженг и Ягмыр – стали обсуждать планы действий по своему подлому делу. – Я принёс ту жидкость, которую нам дал Омар, которой надо помочить платочек и прижать к полости рта и носа, и через несколько секунд человек отключается; об этой жидкости мне сестра тоже рассказывала очень подробно – она работает в больнице старшей медсестрой, – сказал Музаффар. – Для чего она его принесла, я не знаю. Так вот я его взял у неё из меди-цинского шкафчика и сравнил с этим, они одинаковые. Я думаю, это самый эффективный метод, иначе нам придётся глушить её ударом. Едва Музаффар произнёс последние слова, как тут же вме-шался Дженг. Он вынул из кармана несколько таблеток и ска-зал: – Эти таблетки давали моему деду-революционеру, когда он лежал в больнице и не мог спать; так вот он когда пил, а когда забывал, тогда складывал в карман, а после его смерти мы обнаружили их у него в кармане. – Самый надёжный инструмент – это молоток и кляп, – по-сле сказанного Ягмыр вынул из-за спины руки, в которых и были названные им предметы. Затем он произвёл взмах рукой в воз-духе, в которой был молоток, как бы показывая, как будет нане-сён удар, после чего быстрым движением воткнул кляп себе в рот. – Вот так быстро и хорошо. – Ты дурак что ли – так ведь можно и убить, а нам она нуж-на живая, – сказали одновременно Музаффар и Дженг. – Нет, этот вариант отпадает, нам не рассчитать силу удара, чтобы она через час пришла в себя. – Ну, тогда я не знаю, – обиженно сказал Ягмыр, опуская голову и металлический предмет анестезии. – Дженг, а как ты думаешь, она добровольно станет пить твои таблетки? – Почему? Растолчём таблетки и насыплем в чай. Она попьёт и начнёт засыпать, в это время мы её возьмём и понесём. – В какой чай? Ты что, заваришь чай с растворёнными таб-летками и понесёшь ей, на, мол, пей и засыпай быстрее, чтобы мы тебя украли! Так, да? – спросил с издевкой Ягмыр. – Почему? Она ведь приносит с собой обед и бутылку чая – вот туда и всыплем. – Дженг, прекрати молоть чепуху, откуда ты знаешь, что она приносит, а если и приносит, где хранит, если в бытовке – её узелок, на всё это потребуется уйма времени, а не один день. А у нас всего два дня осталось, так что замолчи, не раздражай меня! – сказал Музаффар. – А что мне делать с таблетками? – никак не мог понять Дженг. – Нет, друзья, всё это никуда не годится, предложение Ома-ра – самый приемлемый вариант. Вот этот анестезирующий препарат очень дорогой, и, как уже говорил Омар, несколько капель на платочек, а платочек прижать к полости рта и носа, чтобы она вдохнула его – тогда она отключится. Он ещё хорош тем, что зажмёшь рот – она орать не станет, но прежде необхо-димо найти, как её оттуда увезти. Надо вначале договориться с арбакешем , чтобы он ждал; вот тогда нужно её позвать побли-же, где неподалёку должна ожидать арба, один будет Омид за-говаривать зубы, а второй сзади проделает то, что я уже гово-рил, – сказал Музаффар. – Теперь пойдём, издали проведём раз-ведку и тогда чётко распределим обязанности каждого, вплоть до того, что будет говорить, и кто пойдет её звать, и кто хочет поговорить, и – о чём. – Слушай, она ведь персиянка, вот ты и будешь с ней об-щаться, ну, якобы привёз привет от отца из Таджикистана, а я проделаю усыпление, – сказал Дженг, – а Ягмыр позовёт её вниз для беседы с тобой. – Ладно, вначале необходимо посмотреть, где она работает и как туда пройти, это сделаешь ты, Ягмыр. Ты, Джанг, дом обойдёшь вокруг, узнаешь, где бытовка строителей, только нужно делать это очень аккуратно и спокойно, желательно не привлекать внимания. Я пройду и посмотрю, куда лучше подъехать и поставить арбу. На всё нам примерно один час времени. Запомните, ни в коем случае не задирайтесь при встрече с рабочими стройки; если нарвётесь на начальство, тогда спросите, как устроиться на работу, где находится контора либо как называется предприятие. Ну всё, разбежались, да смотрите в оба и запоминайте буквально всё, в то же время – будьте готовы как можно быстрее ретироваться, это на всякий случай. Особенно предупреждаю тебя, Ягмыр, безо всяких фокусов: веди себя тише воды, ниже травы – понял? – спросил Музаффар. Примерно через час горе-тройка собралась. Надо сказать, Ягмыр пришёл минут на десять позже и сходу начал рассказы-вать: – Девка работает на третьем этаже, она красит окна, которые выходят во двор; окон три, и она только что приступила к первому. По её словам, она красит два окна в день – они четырёхстворчатые, и так она в этом помещении будет до завтрашнего обеда. – Ты, Джанг, что нанюхал? – спросил Музаффар. – Территория, прилегающая к зданию, частично захламлена, и именно в углу той части есть дыра, куда кое-кто выносит во-рованные стройматериалы, на основной же части проводится разбивка дорожек, газонов, клумб, со второго торца здания так же, как и с тыльной стороны, есть запасной либо служебные вы-ходы. – Теперь я вам расскажу, как мы будем действовать. Наймём арбу, поставим её вот здесь, – и он рукой указал место, где она должна стоять, – на арбе должно лежать либо сено, либо мешки пустые, либо какой-то хлам, чтобы прикрыть тело девушки. Наймом арбы и прочим займусь я, – сказал Музаффар. – Слушайте дальше: завтра в одиннадцать сорок все должны быть здесь, а я ещё подумаю, что можно предпринять. После этих слов Музаффара все разошлись, а самозванец, взявший руководство в свои руки, принялся искать арбу, на что он потратил более двух часов, пока не нашёл человека с арбой на завтрашнее дело. На следующий день в назначенное время все вновь собра-лись у дома, где работала Омид. И снова Музаффар взял руко-водство операцией на себя. Он сразу поставил в нужное место арбу, а хозяина попросил отойти и ждать у стены. Сам взял ме-шок с сеном, а пустые отдал друзьям и скомандовал: – Вы – за мной на третий этаж, как поднимемся, – говорил он уже на ходу, – ты, Джанг, с коридора открыв дверь, попро-сишь её пойти на обед чуть раньше, так как в этой комнате необходимо произвести замер кубатуры для установки бесшум-ного вентилятора. Я и Ягмыр останемся за дверью и, как только она появится в открытой двери, ты схватишь её сзади, чтобы она не махала руками, а я приложу платок, смоченный хлорофор-мом, ты же к тому времени освободишься, так как она уже будет без сознания, и поддержишь её сзади. А Ягмыр натянет мешок на торс до пояса; когда я почувствую, что она совсем отключилась, натянем мешок с небольшим количеством сена на нижнюю часть туловища, тоже до пояса, для придания вида, что мы несём куль с тяжёлым предметом. Всё получилось, как и планировал Музаффар, но при натя-гивании мешка на голову Музаффар, убирая руку с лица Омид, оставил платочек с хлороформом, так они её и понесли. Пока Омид упаковывали, все строители ушли на обед в бы-товку, где начали распаковывать принесённый с собой обеден-ный перекус. А в это время тройка молодых разбойников несла Омид к арбе. Вот поэтому они, когда выглянули из парадной двери, никого не обнаружили и, быстро забросив ношу в арбу, сами запрыгнули туда же. Арбакеш сразу во всю прыть погнал своего мула. По дороге к месту предполагаемого содержания Омид Ягмыр, усевшись рядом с телом несчастной девушки, щупал нижнюю часть торса, но чаще рука задерживалась на сходе верхних частей ног. К месту пленения доехали благополучно, занесли в чей-то пустовавший дом. Поснимав с неё мешки, они склонились над ней и, счастливо поглядывая друг на друга с улыбкой, не знали, что делать дальше. Джанг с восторгом произнёс: – У нас получилось то, что спланировали, правда, парни? – Теперь надо быстрее сообщить Омару, что мы своё дело сделали, и пусть он быстрее отдаёт деньги, они нам нужны, – заявил Ягмыр. – А когда она очнётся? – неожиданно спросил Джанг у Му-заффара, от такого вопроса тот даже вздрогнул. – Я не знаю, сколько она проспит в таком состоянии, – отве-тил Музаффар, после чего строго наказал: – Вы остаётесь здесь с ней, а я пойду искать Омара, – и направился к двери, но не успел выйти, поскольку его опять-таки остановил голос Джанга, который прозвучал вопросом: – Что нам делать, когда она проснётся и начнёт кричать и буянить? – Ещё час тому назад кто-то мне кляп показывал и ссылался на лучший метод успокоения человека – ты не помнишь, кто это был? Теперь знаешь ответ на свой вопрос? А руки связать любым шнуром. Ну, я пошёл; или ещё есть во-просы? – Нет, вопросов больше нет. Ты только быстрее возвращай-ся, а то я смотрю на эту несчастную, и мне становится как-то не по себе, – сказал Ягмыр, показывая рукой в угол комнаты, где на полу лежала мертвецки бледная Омид с платочком на лице и медленно отходила в мир иной. Только об этом тройка молодых и наивных хулиганов, начи-нающих постепенно превращаться в разбойников, узнают тогда, когда Музаффар приведёт Омара. Вошедший Омар быстро прошёл в угол, где на земляном по-лу лежала бездыханная Омид. Дотронувшись до её руки, он в прыжке отпрянул от неё, словно зверь, испугавшийся жертвы. Прижав руку ко рту – так он безмолвно стоял некоторое время бледный, с искажённым от ужаса лицом. И вдруг в этой небольшой низкой комнатке, с давно не бе-лёными стенами и потолком, прорвался из утробы Омара дикий нечеловеческий рёв: видимо, у него прошло потрясение, и он разразился нецензурной персидской бранью так, как было при-суще его постоянной раздражительности и несдержанности. Находившаяся в этой комнате тройка, ожидая расчёт за про-деланную работу, не сразу поняла, в чём дело, а Музаффар, сво-бодно владеющий персидским языком, тоже недоумевал, поче-му его земляк так ужасно ругается и на кого. Наконец из глотки влюблённого в Омид перестали вылетать, как из вулканического жерла, раскалённые маты, и Омар на туркменском языке произнёс такие слова, от которых тройка хулиганов, сжав обеими руками головы, присела на корточки со словами: – О милостивейший Аллах, прости и помилуй нас! – Сволочи, что вы натворили? Она же мертва, вы что, до сих пор не поняли, что она мертва? Первым из всех находившихся в комнате опомнился Муза-ффар. Он, обращаясь к Омару, сказал: – Мы сделали как ты велел, а почему так получилось, это ты должен знать, мы здесь ни при чём. Вот твой препарат, а платочек она закусила зубами, когда я ей зажал рот и нос, так он и остался у неё прикушенным, невозможно вырвать, – и, подойдя к Омару, добавил: – Можешь понюхать – он как-то едко-приторно пахнет. Постояв ещё немного Омар, видимо, понял всю сложившу-юся ситуацию – вдруг развернулся и пошёл в направлении две-ри, чтобы уйти, но ушлый Музаффар разгадал манёвр своего земляка и, бросившись наперерез, у самой двери преградил ему дорогу. Омар пытался рукой отодвинуть крупного телосложени-ем Музаффара, но не тут-то было, тот не только не сдвинулся с места, он даже не пошатнулся. Раздражённый заказчик хотел пустить в ход неистовые маты, но по выражению лица стоявше-го перед ним понял: здесь это не пройдёт, чего хорошего, можно ещё и схлопотать от этого здоровяка. Тогда он, немного посто-яв, поразмыслил, приняв серьёзную мину, и спокойно произнёс: – Вы не справились с заданием, вам и убирать! Отныне я вас не знаю и знать не хочу, а эту сучку куда хотите, туда и девайте, её я тоже не знаю. – Нет, ты от нас так не уйдёшь! Во-первых, ты с нами рас-считаешься, тогда мы не будем знать друг друга больше нико-гда, во-вторых, в этот дом ты нам приказал привезти – мы её привезли. Вот, получай теперь и делай с ней что хочешь. В-третьих, если ты не рассчитаешься с нами, мы тебя здесь запрём и в милицию записку напишем: по адресу такому-то сидит убийца. От последних слов Музаффара Омар побледнел и на мгно-вение потерял дар речи. Немного оправившись, он хотел поста-вить на место этих беспредельщиков следующими высокопар-ными словами: – Вы убили гражданина Туркменской Советской социали-стической республики, вот за это вы понесёте суровое наказание не только перед государством, но и перед народом. Такие вещи, как убийство гражданина великой страны, народ вам не простит и сурово накажет по Уголовному кодексу республики. Омар хотел ещё что-то сказать, но понял, что несёт какую-то чепуху, поскольку на протяжении всей его тирады здоровяк, преграждающий выходную дверь из комнаты, своей ехидной улыбкой издевался над его болтовнёй. Тут он понял: студента Ашхабадского университета не напугаешь и не проймёшь сове-стью, необходимы какие-то другие аргументы, которые он быстро придумать не мог, а в это время донеслись слова Муза-ффара: – Ты не забывай, какое место займёшь на скамье подсуди-мых, когда заведут уголовное дело. Ты пойдёшь как организа-тор этого дела, потому что ты нам предложил деньги, ты дал хлороформ и сказал, как именно надо сделать, чтобы усыпить её. Вот мы трое, не кривя душой, так и расскажем следователю, ведь нас трое против тебя одного – кому поверят? Ну, а мы, как поддавшиеся на соблазн, пойдём в пристяжку; да ещё причинение смерти по неосторожности и незнание последствий действия этого препарата. – Да-да, ты отдавай наши деньги, и мы уйдём, а ты потом делай что хочешь, – сказал, Ягмыр. После сказанного Ягмыр двинулся к стоящим у двери, за ним последовал и Джанг. Увидев серьёзный настрой этой тройки, Омар прикинул: «Ребята не шутят, а если я начну сопротивляться, то не исклю-чено, чего хорошего, могут отлупить, теперь правда за ними. Попробую договориться, чтобы они труп унесли отсюда, ведь одному не справиться, а кого-то ещё привлекать, значит, дать огласку. Нет, надо договариваться только с ними – либо пере-хитрить». – Ладно, друзья, я сейчас схожу за деньгами, а вы за это время унесите труп куда-нибудь, – спокойным и тихим голосом попросил Омар. – Нет, мы больше ничего делать не будем; отдавай деньги, и мы уйдём! – сказал Музаффар. – Ты сейчас пойдёшь якобы за деньгами, а сам в милицию – и сдашь нас, как порядочный гражданин, и на нас это убийство повесят. Давай деньги и сам занимайся трупом, – поднял над головой Омара руку с растопыренной кистью, которая медленно сжималась в кулак, и Ягмыр добавил к ранее сказанному: – Иначе я за себя не ручаюсь! «Вот теперь ситуация приняла серьёзный оборот, больше медлить нельзя – поднятая рука в любой момент может резко опуститься на мою голову с большой ударной силой, похоже, этот идиот не шутит», – подумал Омар. – Да чего с ним говорить, сейчас пару раз врежу по башке, и он всё отдаст и согласится на все наши условия, – продолжил разгорячившийся Ягмыр. – Омар, давай разойдёмся по-хорошему, – сказал долго не принимавший в разговоре участия Джанг. Здесь вновь возник Ягмыр со словами: – Давай выворачивай карманы! – увидев деньги в руках Омара, Ягмыр возмутился: – Ах ты, гадина! Деньги у тебя в кармане, а нам говоришь, что пойдёшь за деньгами. Что, хотел нас провести?! Нет, мы не дураки, – пересчитав деньги, он заве-рил: – Здесь ровно столько, сколько он нам должен, вот теперь можно уходить. – Ну тогда пойдёмте отсюда, пока этот негодяй нас до тюрьмы не довёл. Не вздумай нас преследовать или ещё что-то подобное. Отныне мы тебя не знаем и никогда не знали, «оста-вайся, лавочка, с товаром», – с издёвкой сказал Музаффар и от-толкнул стоявшего напротив Омара, да так, что тот долетел до противоположной стены и там присел от неожиданного поворота дела, которое так печально закончилось на сегодня для него. После ухода тройки грабителей Омар долго сидел в смяте-нии. В какой-то момент ему показалось: всё то, что здесь проис-ходило, это – не с ним, либо в прошлой жизни и в каком-то дру-гом мире. *** Утром следующего дня представитель власти, молодой ми-лиционер Ашир, обходя вверенную ему территорию частного жилого сектора на окраине Ашхабада, увидел в размоине кана-вы длинный свёрток, опоясанный тонкой волосяной верёвкой. Подойдя поближе, начал внимательно изучать – так, как его учили старшие, когда он ходил в стажёрах. Попробовав припод-нять за одну сторону, он почувствовал тяжесть, пнул – нога уда-рилась во что-то мягкое. Немного поразмыслив, направился к ближайшему дому. Вызвав хозяина, попросил пройти с ним к месту, где лежал свёрток, а подойдя к свёртку, милиционер спросил у хозяина дома, не знает ли он, что это за рулон, опоя-санный верёвкой, лежит в канаве. Хозяин дома, Байрам, внимательно посмотрел, пожал пле-чами, отходя назад, и сказал: – Понятия не имею, что это такое, вчера вечером я этого рулона не видел здесь. Пока Ашир разговаривал с Байрамом, подошли ещё не-сколько человек из близлежащих домов, и каждый пытался узнать, что произошло и что завёрнуто в рулоне, но, как оказа-лось, все находились точно в таком же неведении. Вопросы за-давались как милиционеру, так и милиционером, который, наконец, понял бесполезность этой сутолоки и сказал следую-щее: – Минуточку внимания! Я – должностное лицо, поэтому на время моего отсутствия назначаю Байрама следить, дабы никто не подходил и не трогал свёрток, а я пойду вызову следствен-ную группу из уголовного отдела. Насколько мне подсказывает чутьё – здесь криминал чистой воды. Товарищи, может, мне кто-нибудь подскажет, у кого есть в доме телефон, – Ашир обвёл взглядом окружающих. – Значит, ни у кого нет. Тогда придётся идти до ближайшего опорного пункта либо почты, чтобы позвонить. Прошло примерно два часа, может, чуть больше, пока прие-хали на дребезжащей легковушке, принадлежавшей к выпуску начала первого десятилетия двадцатого века, и со скрипом от-крывшаяся дверца выплюнула троих мужчин, которые, не зада-вая лишних вопросов, остановились в двух метрах от свёртка и начали внимательно рассматривать подступы. Не найдя ничего, что могло бы привлечь внимание, они сделали ещё один шаг и так же внимательно осмотрели окружающий периметр вокруг того же свёртка. И вновь ничего не приметив, они подошли вплотную. Мужчина средних лет, высокого роста и очень худой, видимо, он был старшим группы, обратившись к мужчине с не-большим портфелем, тоже худым и чем-то похожим на него же, произнёс: – Нам в первую очередь необходимо установить со-держимое свёртка, а уж потом составим план действий. – Михаил Евсеевич, я и без развёртывания скажу: это труп, а вот какой – развернём, тогда станет ясно. Ну что, я начинаю, – и, опустившись на корточки, потянул носом, и тут же, повернув голову в сторону начальника, констатировал: труп, причём све-жий – около суток. Прошло минут пять, и глазам сыщиков представился труп молодой и красивой то ли женщины, то ли девушки в рабочей одежде. – Ну, что ты скажешь, Василий Филиппович? – Я скажу, что это женщина-строитель и, судя по свежим пятнам красок, она вчера была на работе, – ответил Василий Филиппович. – Предварительно могу добавить, следов насилия нет, остальное буду на столе в морге смотреть, результат анализа предоставлю. – Мерет, ты давай пообщайся с местным населением, может, кто-то её и знает, потому как все здесь видели её лицо. А тебя, Василий Филиппович, мы сейчас подвезём в управление, а я поеду по строительным организациям и узнаю, не пропадала ли у них строитель-маляр. Полдня, убитых на поиск места работы несчастной девушки, ничего не дали. Как говорят – нарочно не придумаешь, ведь Михаил Евсеевич в тот день несколько раз проезжал мимо дома, где работала эта несчастная, и ни разу не пришла мысль остановиться и поинтересоваться. О пропаже Омид знали все, кто работал на этом доме имен-но в тот же день, когда она не пришла вместе со всеми на обед. На второй день утром её опять на работе не оказалось, а моло-дой мастер, боясь своего начальства и лишения премии, не стал поднимать шум, а то начальник за всякую мелочь всех обзывал саботажниками и врагами народа да ещё грозился отдать в руки ГПУ. Волновал молодого мастера и объём работ, не выполнен-ных по графику. Но вдруг здесь ему невероятно повезло. Буквально на дру-гой день после исчезновения Омид неожиданно пришли две ма-лярши и попросили сверхурочную работу за отгулы, которые они возьмут после сдачи объекта заказчику. Мастер так обрадо-вался, что попросил, чтобы договор был сугубо между ними троими и чтобы работницы начали сверхурочную работу уже сегодня. Работники НКВД, занимающиеся трупом молодой женщины, найденным на окраине Ашхабада в частном секторе, уже который день не могли определить, кто она такая или чья работ-ница, поэтому выдвинули гипотезу, что одинокая женщина де-лала у себя дома ремонт, а стала жертвой убийства из-за бере-менности – последнее подтвердили патологоанатомы. Заявления о пропаже такой женщины в отделы НКВД не поступило, вся группа под руководством Михаила Евсеевича Кашина уже какой день была в немилости руководства НКВД Ашхабада. Об этой ситуации доложили и министру, он в свою очередь – выше, секретарю Компартии Туркменской ССР, который в порыве гнева дал трое суток на завершение розыска. В один из вечеров, возвращаясь домой после очередной пла-нёрки, на которой группе Кашина вновь попало за безрезультат-ность расследования и бездарное отношение к служебным обя-занностям, то есть за недопонимание серьёзности данного дела как коммуниста, руководителя и человека. А начальник управления сказал: «Ваше пассивное отноше-ние приводит к тому, что убийцы, чувствуя свою безнаказан-ность, начнут таким путём убивать каждый день! И что вы будете делать тогда?» Эти слова будто клюв дятла долбили висок молодого опера – Мерета, который еле передвигал ноги по тротуару, направляясь домой. Неторопливым и усталым шагом шедшие впереди две девушки громко беседовали между собой о какой-то удачной сверхурочной работе, за которую мастер сулил им недельный отгул каждой, и они используют их каждая по своему усмотрению. Та, что была выше ростом, сказала: – Я поеду к бабушке в Красноводск, в Каспийском море по-купаюсь. – Везучая ты, Галя: бабушка твоя у моря живёт – а у меня никого, да и живу в общежитии! – Соня, а поехали со мной, и мне веселей будет: всё не одна буду, бабушка у меня хорошая, хотя и дедушка неплохой, толь-ко всё время на бабушку ворчит. Получив приглашение от подруги, Соня, видимо, обдумыва-ла, и некоторое время они шли молча. «Принять приглашение либо отказаться? Если откажусь, тогда зачем плакалась о сиротской жизни; мало того, Галя может обидеться», – и после ещё некоторых мыслей она решила: – Галя, а бабушка тебя не будет ругать за то, что посторон-нюю привезла? – Да нет же, они даже рады будут, хотя бы потому, что я им не буду докучать с купанием на море, а то как мне идти купать-ся, так бабушка шла меня охранять, а дедушка стеснялся, гово-рил: «Негоже деду на голую внучку глаза таращить». – «Какая же я голая, я в купальнике!» А он: «Всё одно, все части тела выпирают и всё видать как на ладони». В общем, его не угово-рить, у него свои понятия о морали и человеческих взаимоотношениях. – Галя, спасибо тебе, я согласна. – Тогда смотри, Соня, больше никаких планов не строй. – Ты посмотри, как неожиданно всё получилось! А кому мы обязаны будем за эти отгулы? Не могу понять, куда она исчезла, да так неожиданно, главное – на обед не пришла и не переоделась, так в рабочем и пропала. А может, тот русский шофёр приехал и увёз её на машине, видимо, сильно торопились, она ведь беременна от него и они заявление уже подали, – под занавес сказала Соня. – Может быть, как ты говоришь, тот русский шофёр забрал и увёз домой, и там они наслаждаются жизнью и своей любовью. Только кому от этого плохо? Наоборот: им хорошо и нам на руку, иначе мы не заработали бы отгулы. А что если она завтра придёт? – Не думаю, ведь впереди выходные; если и появится, то только после выходных. – А мы завтра закончим плановые обязательства, то есть все малярные работы, и сдача этого правительственного объекта не будет зависеть от нас, останется только благоустройство территории, ну, это ещё неделя, но это нас уже не касается. Я думаю, дня через три нам предоставят отгулы и мы уедем на заслуженный недельный отдых. Сегодня пять дней, как Омид исчезла. Первоначальный разговор девушек у Мерета пролетал мимо ушей, словно слабый ветерок, и в какой-то момент он уже со-брался их обогнать, потому как уж больно медленно они шли, занимая весь тротуар, но потом он смирился и стал прислуши-ваться к их разговору, а когда услышал о пропавшей девушке – насторожился и прислушался еще внимательнее. Сопоставив все факты, он понял, что речь идёт о неопознанной девушке, за которую они в течении последних четырёх дней получают втык от вышестоящего руководства. Тогда он решил остановить подружек и узнать, где они работают и как называется их строительная организация. Наступил сумеречный период дня, когда Мерет, обогнав, остановил их, сказав: – Девушки, я работник НКВД, – показав удостоверение опе-ративка, далее он сказал: – Волей случая я услышал ваш разго-вор о пропавшей вашей подруге и, думаю, смогу вам помочь её разыскать буквально завтра, если вы мне назовёте, на каком объекте вы работаете. – Это здание, которое на стадии завершения строительства, на параллельной улице за железнодорожным вокзалом – желтого цвета. Вы что, задерживаете нас? Мы же ничего не сделали, спокойно идём домой, уставшие после удлинённого рабочего дня. – Нет-нет, что вы, упаси Бог, мне не за что вас за-держивать. С ваших слов я понял, что вы завтра будете на работе. Только никуда не отлучайтесь и о нашем сегодняшнем разговоре никому не говорите, я приеду и там минут десять мы поговорим с вашим мастером, это предварительно, остальное по ходу дела, мы примем решение. Договорились? А теперь давайте познакомимся: меня зовут Мерет, вас Галина и София, так? – Нет, немного не так, её действительно зовут Галина, а ме-ня – Сакина, это красивое персидское имя, а София – для рус-ских и среди своих подруг. Ну, теперь мы можем идти, а то уже совсем стемнело, там через квартал Галин дом, а мне до обще-жития одной добираться по закоулкам страшно. – Соня, если ты не возражаешь, я провожу тебя до общежи-тия, поскольку я тебя задержал, и чтобы совесть не грызла меня, пожалуйста, разреши – я провожу тебя. – Ладно, разрешаю проводить меня, но в первую очередь доведём до подъезда Галю, а потом меня, это тебя не затруднит? – спросила Соня. – Нисколько не затруднит, пойдёмте, раз вы мне до-верились, – весело сказал Мерет. Девушки слегка хихикнули, и Галина, взяв Соню под руку, двинулась вперёд, а Мерет зашагал в шеренгу с правой стороны Софии. Пройдя примерно с квартал, Соня посмотрела в сторону оперативника и, не спрашивая, взяла его под руку. Проводив и попрощавшись с Галиной, эта пара пошла дальше. Через неко-торое время незаметно они перешли на туркменский язык, и уже после более десятков слов, произнесённых девушкой, Мерет спросил у неё: – Конечно, неприлично задавать такой вопрос, но в силу своей профессии я должен знать. Во-первых, почему тебе дали персидское имя? Во-вторых, ты говоришь на туркменском язы-ке с акцентом, что, конечно, очень гармонирует в твоей речи и в какой-то степени украшает тебя. – Ничего удивительного, я персиянка, отсюда и ответ на второй вопрос становится ясным. – А та девушка, которая пропала, она обличием не похожа на туркменку, кто она такая? – Она тоже персиянка и моя лучшая подруга, вот поэтому я за неё очень волнуюсь. Кстати, почему вы так подробно рас-спрашиваете о ней, вы уже что-то знаете? – Я спрашиваю в меру профессиональной необходимости, что иногда сходно с любопытством. Мерет ещё о многом спрашивал у девушки, и та охотно от-вечала, порой забывая о том, что она с этим парнем познакоми-лась сорок минут назад. И так за разговорами оба не заметили, как дошли до места обитания Сони. Распрощавшись, Мерет расстался с нею с бушующими мыслями в голове и полной уверенностью, что найденный труп – это Омид. Но кто её убил, за что и как искать убийцу? В установленное нормативное время следующего дня Мерет пришёл на работу раньше всех и горел желанием поделиться тем, что по всем данным он нашёл место работы и строитель-ную организацию, в которой работала до самой смерти найден-ная несчастная женщина. Прохаживаясь по кабинету, в котором работал он и ещё трое оперативников, он думал, как лучше пре-поднести свои умозаключения по поводу всех совпадений и как отреагируют его товарищи на его предположения. Углубившись во вчерашние воспоминания до мельчайших деталей, которые он выведал вначале от обеих девушек, а затем от одной Сони, когда провожал её в общежитие, и прокрутив в мыслях всё, он остановился на мысли, что Соня – прекрасная и, невзирая на принадлежность к своим национальным канонам, в том числе и исламским, вполне современная девушка, соответствующая Советскому периоду и веку. А это значит, думалось ему, я найду с ней общий язык. Одного пока не знаю: она замужем – либо есть жених?.. Все его мысли моментально улетучились с открывшейся дверью в кабинет, на пороге которого появился Михаил Евсее-вич с улыбкой на лице и широко раскрытыми глазами оттого, что обычно опаздывающий Мерет раньше его на работе: – Если хочешь отпроситься, то сразу говорю: не раскрывай рта по этому поводу, не отпущу! – Да нет, Михаил Евсеевич. Я, кажется, знаю, кто эта де-вушка: где работает, как её зовут, а вот кто убийца – пока не знаю. Едва он закончил говорить, как вновь открылась дверь, и вошли его коллеги, работающие в этом кабинете, которые тоже удивились не менее начальника, кода увидели Мерета на рабо-чем месте. Но выразить своего удивления им не дал начальник, усмиряя их жестом поднятой руки с обращённой к ним ладонью. В то же время, обращаясь к Мерету, он сказал: – Всем слушать, не перебивая, Мерета! А ты, дружок, давай подробно рассказывай с того момента, где, что и как ты услы-шал. Давай, излагай и не стесняйся подробностей. Мерет сел, поскольку ему начальник предложил, и начал свой рассказ с момента, когда он с работы шёл домой, расстро-енный этим трупом, и как тащился за девушками, которые тоже тащились с работы, еле передвигая ноги от усталости. В момент рассказа ему только начальник иногда задавал уточняющие вопросы, чтобы сложить цепочку воедино. На весь рассказ, уточнения и на похвалу от коллег ушло пятнадцать минут, после чего Михаил Евсеевич скомандовал: – Чего сидим? Подъём, поехали! – и, взяв оружие, все вы-скочили во двор, где обычно стояла машина. Запрыгнув, начальник группы скомандовал шофёру: – Поехали к дому, строящемуся за вокзалом. Подъехав к вышеуказанному дому, все сотрудники вышли из машины, и Михаил Евсеевич сказал: – Давай, Мерет, быстро найди тех двух девушек, с которыми ты вчера разговаривал, мне надо лично с ними поговорить, а уж потом с мастером, а далее, может, и с начальником. Мерет, ни слова не говоря, развернулся и вошёл в здание, через пару минут из окна третьего этажа крикнул: – Поднимайтесь сюда, они здесь! – Нет, мы не будем подниматься. Ты вместе с ними спускайся и по пути спроси, где тебе найти мастера. Через минуту девушки стояли перед работниками НКВД, а начальник стал их расспрашивать, что и как. Подошедший ма-стер с Меретом стоял позади малярш, слушал и долго не мог понять, о чем идёт речь и кто эти люди, которые расспрашивают о какой-то молодой женщине. Соня, повернув голову влево, краем глаза увидела мастера и сказала: – А вот наш мастер. Тогда старший группы следователей попросил: – Пожалуйста, если вы мастер – подойдите к нам! Меня зо-вут Михаил Евсеевич, мы сотрудники НКВД. Пять дней тому назад где-то примерно в десять часов утра на окраине нашего с вами города нашли труп молодой женщины, и по всем описани-ям и признакам она похожа на вашу работницу, которая у вас уже шестой день не выходит на работу. Сегодня ведь тоже её нет на работе? – Да, сегодня Омид тоже нет на работе, но причём здесь Омид, она девушка, а вы речь ведёте о женщине, да ещё и бере-менной? – начал было возмущаться мастер. – Вы, товарищ, не горячитесь. Как нам стало известно со слов вашей работницы – Сони, Омид тоже беременной была, и они с русским парнем, от которого беременна, подали заявление в ЗАГС, и ровно через пятнадцать дней у них должна была со-стояться регистрация. После этих слов Михаила Евсеевича мастер вздрогнул и слегка побледнел, развёл руками и произнёс: – Я этого не знал, потому и думал, что она девушка. – Мы понимаем, что женских секретов вы могли не знать, но нам пока от вас нужно одно, чтобы вы и Соня поехали с нами на опознание трупа – вот на этой машине. Уверю вас: много вре-мени это не займёт, обратно мы вас привезём. И давайте не те-рять время, оно дорого всем. Входя в морг, Соня обеими руками схватилась за левое предплечье Мерета и, опустив голову, вошла следом за Михаи-лом Евсеевичем и мастером. Когда все перечисленные лица подошли к столу, на котором лежал накрытый труп, патологоанатом спросил: – Все готовы? Молодой мастер-строитель кивнул головой, а за Соню отве-тил Мерет: – Да! В это время Соня со страхом открыла глаза и вскрикнула: – Джане манн, хаhаре манн – Омид! – и почти в бессозна-тельном состоянии всем телом навалилась на Мерета, которому ничего не оставалось делать, как взять её на руки и вынести на свежий воздух, а за ним бежал врач, держа в руке ватку, насы-щенную аммиаком, для приведения в чувство. Мастер-строитель тоже в трупе узнал свою работницу пер-сиянку – Омид Акбаровну Акбарову, так она числилась в отделе кадров строительного управления, подтвердив: – Да, это маляр моего участка, она пропала с обеда в поне-дельник. Сегодня шестой день. Закончив процедуру опознания и выйдя на улицу, где Соня хоть и выглядела бледно, но чувствовала себя уже нормально, Михаил Евсеевич сказал: – А теперь пойдёмте к нам в кабинет, запротоколируем и распишемся, а ты, Василий Филиппович, иди к дежурному и по телефону вызови сюда директора либо главного инженера этого строительного управления, – тут он повернулся, обращаясь к мастеру и попросил назвать фамилии, имена и отчества обоих. – Директор – Вагин Виктор Леонидович, главный инженер – Сотицкий Зиновий Ильясович. Войдя в кабинет, Михаил Евсеевич сказал Мерету: – Ты заполняй акт опознания, а я допрошу этих товарищей, – после чего предложил присесть напротив себя мастеру и Соне и, не медля ни минуты, начал задавать вопросы: – Как ваша фамилия имя и отчество? – обратился он к ма-стеру. – Куксин Станислав Петрович, образование высшее строи-тельное, живу в общежитии строителей, холост, три года на должности. – Скажите, почему вы не заявили в НКВД о том, что у вас пропал человек? – Да только потому, что у строителей бывает такое: пропа-дёт на неделю, потом отрабатывают по две смены, вот я так и подумал. А другие болеют, а потом приходят и приносят справ-ку от врача. Либо... – здесь он замолчал. – А что, у Омид были такие случаи или это у вас, у строите-лей, бытует такое разгильдяйство? Молчишь? Ну ничего, прие-дет твоё начальство, я у него спрошу. – Нет, у Омид Акбаровой не было ничего подобного, за всё то время, которое работала у меня. – Скажите, кто бы мог с ней поступить так, может, на работе с кем-то конфликтовала или сильно поссорилась из-за чего-то? – Нет, она была со всеми очень дружелюбна и миролюбива. Кстати, вот её лучшая подруга по работе и крови. – По какой крови, поясните? – Софья и Омид – они обе персиянки и лучшие подруги с детства, вот она может рассказать больше, а я её знаю по работе и охарактеризовать могу только по работе. Кстати, её зовут по паспорту и по-персидски – Сакина Халки. – Так это вы в морге выразились на фарси? Если это при-личные слова, то переведите дословно. – Ты сказала: «Джане манн, хаhаре манн», – повторил Мерет слова, прозвучавшие в морге. – Да, правильно сказал мастер, персиянка. И фамилия Хал-ки, зовут Сакина, и я являюсь лучшей подругой убитой Омид. Мы с ней с детства дружили и знали друг о друге всё. – У вас есть парень или вы замужем? – У меня нет ни парня, ни мужа. Я одна живу в общежитии. – Тогда подробно расскажите, кто бы мог посягнуть на жизнь вашей подруги – Омид? – Я не знаю, кто бы мог совершить такое злодеяние с таким прекрасным человеком. – Может быть, у вас есть какие-нибудь подозрения по пово-ду кого-нибудь? Насколько я понял с ваших слов, она до обеда работала и почему-то не пришла на обед в бытовку, хотя обед принесла; значит, она рассчитывала работать как обычно – нор-мальный рабочий день. А если бы она хотела уйти с обеда до-мой, она бы не брала обед, и прежде чем уйти, она бы отпроси-лась у мастера, после чего переоделась бы в чистую одежду, предупредила бы тебя, Соня, как лучшую подругу и напарницу, и только после этого ушла. Только ничего из четырёх дел не было сделано, а это говорит о том, что возникли какие-то непредвиденные обстоятельства. Ведь у вашей подруги был парень – судя по тому, что она была беременна. Если вы его знаете, тогда расскажите нам об их взаимоотношениях. – Да, у неё был парень русский, мы его так называем, а кто он на самом деле – не могу сказать. У меня с ней много общего: мы обе маляры, обе персиянки, обе великовозрастные девы и до появления этого парня ни разу не влюблялись – я до сих пор, а она влюбилась в этого приезжего русского, он работает шофёром, но я его ни разу не видела. Из её рассказов я поняла, что он очень порядочный человек – интеллигент; что сильно любит её, а когда узнал о беременности, то на второй день потащил в ЗАГС, и они подали заявление, а через пятнадцать дней должны были зарегистрироваться и сыграть свадьбу. Я вам уже один раз говорила об этом. – Ничего страшного, что ты нам уже говорила. Софья, ты хорошенько подумай, может, ещё что-то вспомнишь, подумай – может, до этого кто-нибудь приставал? А на какой автобазе ра-ботает её жених, о котором ты сейчас не раз упомянула? – Подождите, она мне рассказывала про одного парня, его зовут Омар – её одногодок. И оба они родились в Персии. Их отцы были друзьями, и якобы когда они родились, то их нарекли друг другу. Так вот, будто бы первый раз Омар сам приходил и звал её стать его жёной, но она ему отказала. Только на этом он не успокоился и раза три присылал какого-то парня, который, не называя себя, требовал её согласия на брак с Омаром. А она каждый раз отказывала, и он каждый раз после её отказа угро-жал. Последний раз Омид сказала парню о том, что беременна и выходит замуж за русского, а тот от имени Омара сказал – тебе будет очень плохо. – Перебью вас, а когда последний раз приходил парень, мо-жете вспомнить? В момент допросов Михаил Евсеевич очень часто менял об-ращение: то на «ты», то на «вы», вот и к Соне сегодня часто так обращался, видимо, от волнения, либо по ходу допроса думая ещё о чем-то. – Дня за три до исчезновения Омид... и в день исчезновения по территории ходили какие-то три парня, всё рассматривали – да их видели рабочие, которые благоустройством территории занимались. – Вот это уже интересно, а как его фамилия и где работает Омар? – Фамилию и где он работает, я не знаю. – А почему покойница не хотела выходить замуж за него? – Как я уже говорила, их отцы были друзьями и там, в Пер-сии, были революционерами, а когда подавили революцию и гражданскую войну, они бежали сюда. Семья Омид из трёх че-ловек: отец, мать и Омид. И Омар с отцом, поскольку его мать умерла там, в Персии. Отец его умер здесь, когда ему было одиннадцать лет, и тогда отец и мать усопшей стали его опеку-нами; так они росли вместе и учились. Когда же Омару и Омид исполнилось по девятнадцать лет, они стали работать, Омару дали общежитие, а Омид жила с родителями. В один осенний день, когда она пришла с работы, родителей не оказалось дома. Самое странное в том, что, проживая вместе, будучи взрослыми, отец и мать усопшей ни разу им не упомянули о том, что они наречены друг другу. А словам Омара она не верила, считала: всё, что он говорит, это его выдумка. И вообще она его принимала за брата своего. Вот почему отвергала его, кроме того, она не любила его. На протяжении всего своего рассказа Соня всхлипывала, вытирая слёзы и неоднократно повторяя: – А теперь её нет в живых, и как я теперь буду жить, других подруг у меня нет – одна осталась. – Софья, хочу уточнить два вопроса. Первый: через два дня после исчезновения подруги вы предприняли какие-то действия, ведь она же ваша подруга? И второй: на какой автобазе работает шофёром этот, как вы изволите выражаться, русский? – Её русский парень работает на новой автобазе, они её так называют. Со слов Омид, Иосиф хромает, у него в коленке нога не гнётся. На второй день я была у неё дома – не застала, вто-рично было то же самое. Кроме того, соседи у меня стали спра-шивать, где она. Я об этом сказала мастеру, но он, видимо, за-крутился, ведь дело идёт к сдаче объекта, тем самым упустил из виду. – Да, так оно и было – сроки нам никто не отменял, это же правительственный объект, – сказал мастер – Станислав. – Вот теперь есть некая ясность, из которой напрашиваются две версии. Ну, это уже мы обсудим без вас, а вы оба сейчас подпишите акт опознания убитой, а точнее сказать – удушенной хлороформом, так эксперты установили по платочку, который она закусила зубами, очевидно, в момент удушения. Пыталась глотнуть глоток воздуху, а вдохнула большое количество испа-рений хлороформа и, отключаясь, прикусила платочек. И второй протокол – допроса, тогда поедете на работу, – за-тем, обратившись к Мерету и Василию, сказал: – Давайте оба документа сюда им на подписание, после чего они могут быть свободны. Выдохнув из себя воздух, Михаил Евсеевич потянулся и неожиданно для Сони поблагодарил: – Спасибо вам, вы лично нам немного приоткрыли занавес. И, обращаясь к Станиславу, строго сказал: – А вы своим трусливым молчанием едва не оставили смерть этой женщины нераскрытой, хотя вам лично дважды София говорила о том, что соседи обеспокоены – уже несколько дней не видят Омид; вы всё пропускали мимо ушей. Скажу од-но, если так и дальше будете работать, не болея за своих подчи-ненных, плохой получится из вас руководитель! Едва он закончил допрашивать свидетелей, как дежурный сообщил, что приехал главный инженер строительного управле-ния, Сотицкий Зиновий Ильясович: – Попроси его сюда пройти, я сейчас с ним побеседую. Ещё не перешагнув порог, Зиновий Ильясович начал возму-щаться по поводу срочного вызова в это столь не дружелюбное для него учреждение: – Товарищи, что за спешка, у меня работа, у меня сроки ле-тят, у меня недокомплект оборудования и материалов, а вы по пустякам меня, главного инженера, дёргаете. Увидев своих мастера и маляра, он спросил: – А вы что здесь делаете? – и вновь начал возмущаться: – Так вы не только меня отрываете от работы, но ещё и моих под-чинённых, которые через пять дней должны сдать объект, иначе нам не поздоровится. Нет, я буду жаловаться на вас! – Вы, Зиновий Ильясович, успокойтесь, если здесь кому-то надо жаловаться – так это нам на вас, что мы и сделаем чуточку позже. А то, что вы услышите от меня – и все мои слова подтвердят ваши подчинённые, – отобьёт у вас желание говорить о своей загруженности и жаловаться на нас. Ну ладно, на этом мы закончим – и приступим к тому, поче-му вы здесь. Хочу вас огорчить тем, что в вашем строительном управлении в одном из ваших подразделений, а конкретно у это-го мастера – труп. Который мы обнаружили пять дней назад, но не могли узнать, чья эта работница, – в результате его халатного и бездушного отношения к своим рабочим. Более я вам ничего не буду говорить, собирайте комиссию и решайте сами, как с ним быть. Если понадобятся подробности, то мы вам их предоставим. Только одно скажу: о всех ваших проделках и сокрытиях прогулов мы напишем в рапорте вашему министру строительства, буквально завтра. Всё подробности спрашивайте у своих подчинённых, так сказать, из первых уст. Извините, больше не смею задерживать, вы свободны, до свидания. Мне просто некогда, мы и так много времени потеря-ли из-за его бездушия, а мне надо ловить преступника. А вас, Софья, прошу об одном: вы единственный человек, кто видел в лицо и знает Омара. Прошу вас, коротко опишите нашему сотруднику Мерету его внешность – это во-первых; и если вы его увидите в городе, то сообщите нам, но сами не вздумайте следить за ним и упаси вас Бог преследовать его – это во-вторых. Заранее благодарю вас, теперь пройдите с ним, – и, указав на сотрудника, начал перебирать бумаги. После всего услышанного у Зиновия Ильясовича спесь сле-тела моментально, он ещё долго сидел, ждал, пока Софья закон-чит описание Омара. Со стула он поднялся весь ссутулившийся и бледный, жестом руки показал своим строителям на выход. После ухода строителей Михаил Евсеевич со своими сотрудни-ками начал вырабатывать версии и составлять план действий, в том числе – кто, чем будет заниматься конкретно. – Первая версия: русский, узнав о беременности, потащил в ЗАГС регистрироваться – это красивый ход для создания алиби, поскольку его устраивает холостяцкая жизнь больше, чем се-мейная, где потребуется дом либо квартира, а потом воспиты-вать сорванцов. Василий Филиппович, ты займёшься Иосифом – шофёром из гаража – и не только, как он работает, с кем дру-жит; в общем, отработать все версии. Второй подозреваемый –это Омар Кули; ты, Мерет, точно так же должен отработать всё. Поскольку он и она мусульмане, то есть персы, и если жен-щина не подчиняется шариату, тогда они применяют физическую силу. Ну, чего я тебе говорю, ты сам лучше меня знаешь эти законы. Завтра утором вы доложите о проделанной дневной работе, а там решим, как действовать дальше. На следующий день Михаил Евсеевич спросил: – Так, рассказывай, что ты выяснил за вчерашний день. – Шофёр – это Бурденко Иосиф Степанович, работает на ав-тобазе более трёх лет, очень хорошо характеризуется – как че-ловек и как специалист, его с товарищем Семёновым Николаем Николаевичем пригласили из Баку, второй тоже характеризуется очень положительно. Оба в командировке уже девять дней – Бурденко в Мерве, а Семёнов в Чарджоу. Живут в коммуналь-ной квартире в одной комнате, а через стенку жила Омид Акба-рова. Соседка по коммуналке рассказала, что Иосиф и Омид познакомились в коридоре, она лично присутствовала, когда приехали сюда эти два шофёра. Из местного населения ни с кем дружбы не поддерживает, опросил сторожей и весь контингент, обслуживающий гараж, на предмет, не приезжал ли днём или ночью Иосиф с машиной или без машины. Ответ был один: нет, не приезжал. Я взял адрес, к кому в Мерв командирован Иосиф. В то же время, как в гараже, так и у соседки спросил, не знают ли они человека по имени Омар Кули. Ответили: даже не слы-шали ни имени, ни фамилии такой. Михаил Евсеевич, может, позвонить в следственный отдел Мерва и попросить проверить на предмет отъезда в Ашхабад нашего подозреваемого – Иоси-фа? – Ты подожди, не торопись, дай возможность Мерету доло-жить о вчерашней своей проделанной розыскной работе, а потом решим. Давай Мерет, докладывай! – Со слов Софьи, Омар Кули проживает в общежитии. Пройдя несколько общежитий, в одном обнаружил Омара, а вот фамилия залита чернильной кляксой, он оттуда выбыл четыре года назад, это записано в старом журнале регистрации, который нашли у коменданта. В остальных он нигде не числится и не значится. В паспортном столе Омара Кули нет, есть Омар Гали и место регистрации – то же самое общежитие, в котором я находил, только дальше написано – нет. Я тоже заходил к со-седке Омид, безрезультатно; не теряя надежды, я пошёл на стройку к Софье, попросил её опять-таки вспомнить, может, по-друга говорила, или он её приглашал куда-нибудь, где при необходимости можно его найти, или где его друг живёт. На все вопросы мотала головой, отвечала, мол, нет, не знаю. – Значит так, Василий, ты не звони в Мерв, а сам поезжай туда и всё досконально проверь и опроси всех, с кем работает и не работает, но находится в зоне его общения. А ты, – обращаясь к Мерету, говорил начальник, – вспомни, что говорила на допросе Сакина – Софья, кто они по нацио-нальности, персы, кажется, так она говорила. Так вот, твоё зада-ние на сегодня: обнаружить местонахождение их диаспоры и у них узнать, где живёт или скрывается Омар; если он такой под-польщик, они точно скажут, где он скрывается. Да подними за-явление, в котором диаспора просила выдать тело Омид для предания земле. Если там нет, тогда сходи в морг к патолого-анатомам, они наверняка записали у себя в журнале. В крайнем случае фамилию и адрес того, кто забирал убитую. – Я всё понял, разрешите идти? – спросил Мерет, вставая с табуретки. – Да, можешь быть свободным, а ты, Василий, давай – у тебя скоро отправляется поезд в ту сторону, и не задерживайся там: одна нога там – другая здесь! – сказал под занавес Михаил Евсеевич. *** – Буквально на второй день после допроса в милиции, – продолжала рассказывать Софья Иосифу, – ко мне стал прихо-дить Мерет. То есть мы начали встречаться, понравились один другому. Он потихоньку рассказывал ход следствия, из рассказа Мерета я знаю все удачи и неудачи по сегодняшний день. И если бы не я с подругой, думаю, милиция не нашла бы Омара. Наш мастер – Станислав – отгулы нам предоставил раньше обещанного срока, и я со своей подругой – Галей, – как и наме-чали, вдвоём поехали к морю, в Красноводск. Остановились у Галиной бабушки; на утро следующего дня по приезде отправи-лись к морю, захватив с собой бабушку. Каково же было моё удивление, когда я увидела Омара, обогнавшего нас. Он про-должал двигаться в том же направлении, что и мы шли. Я шёпотом сказала Гале, мол, это Омар, его в Ашхабаде ищут, а он здесь гуляет. Благо, бабушка плохо слышала, а я про-должила подружке на ухо шептать. Надо, мол, нам проследить, куда он пойдёт. Остановившись у какого-то дома, мы попросили бабушку отпустить нас буквально на десять минут, немного пройтись. Омар, шедший впереди нас метров на сто, перешёл улицу с левой стороны на правую и неожиданно для нас вошёл в дом с двумя деревьями у ворот. Тогда я приняла решение идти в милицию и рассказать про Омара. Направляясь в Красноводск, я знала, что Василий Филиппо-вич, вернувшись от вас, Иосиф, привёз отчёт о полной вашей непричастности, то же самое подтвердил и Мерет здесь, в Аш-хабаде. В милиции Красноводска нам долго не верили и потребовали удостоверение либо мандат, подтверждающий причастность к органам. Тогда я попросила позвонить Кашину Михаилу Евсе-евичу и сказать ему об Омаре Кули. Ждать пришлось минут двадцать, пока установили связь с Ашхабадом. Откровенно го-воря, нам повезло – Кашин оказался на месте, а когда услышал про Омара Кули, спросил, откуда они знают насчёт этого фигу-ранта. Тогда работники Красноводска рассказали, что вот при-шли две девушки и посвятили нас в ваши дела. А зовут одну из девушек Софья, она утверждает, что была подругой удушенной Акбаровой Омид Акбаровны. Что-то ещё долго говорили два начальника. После того, как он положил трубку, обратился к нам с вопросом: «Вы можете сейчас показать, где находится Омар Кули? Да, чуть не забыл: Кашин благодарит вас за помощь следствию». Мы говорим, мол, так поэтому мы и пришли, чтобы вы его задержали или арестовали. Час назад он вошёл в дом – вот его мы вам и покажем. Мы думаем, что у Омара, который никогда здесь не жил, не так уж много близких и знакомых. После этих слов мы вместе с милиционером отправились к дому, где, по нашему мнению, поселился Омар. Подойдя к дому, решили, что хорошо бы его вызвать из дома – и здесь мы его возьмём. Как и предполагали, Омар именно здесь поселился и в тот момент находился в доме. Галя пошла выманить его на улицу, а я отошла в сторону в качестве наблюдателя – такую установку дали в милиции, а когда я спросила – почему, они пояснили, мол, а вдруг не докажут его виновность, и он начнёт тебя пре-следовать или, того хуже, мстить. Так что лучше от греха по-дальше, чтобы он тебя не видел, это – верный способ. Выглянув из-за приоткрытой калитки, Омар рванулся было назад, но цепкая рука сотрудника милиции не дала ему этого сделать. После того как связали ему руки, спросили: «Где доку-менты?» – «В доме, в кармане рубашки полосатой», – ответил задержанный. «Где работаешь и кем, зачем уехал из Ашхабада?» – спросил старший по званию милиционер. «Какое ваше дело?» – огрызнулся задержанный – Омар. А ещё через день нашего отдыха на Каспийском пляже нас нашёл не знаю на чём приехавший Мерет. Когда я спросила, зачем приехал сюда, он ответил, что этапом сопроводить Омара Кули. Когда я и Галя вернулись в Ашхабад, мне мой парень – Ме-рет – рассказал про то, как Омар выкручивался, не желая при-знать себя организатором и виновником смерти Омид. – Так значит, Омид убили на третий день моего отъезда из Ашхабада? – спросил Иосиф. – Да, выходит так, – ответила Софья. Пока Софья рассказывала о том, как всё это происходило, Иосиф сидел, впитывал каждое её слово, думал, что если боль-ше услышит о смерти, быстрее успокоится. Только всё получа-лось с точностью до наоборот, и каждое её слово, говорившее о причинённом насилии и боли Омид, щемило сердце, уже и без того уставшее за эти последние дни от напряжённой работы и неизвестности с Омид. Эту ночь Иосиф вновь не спал, были какие-то дремлющие моменты, где периодически повторялись новые эпизоды, в ко-торых постоянно присутствовали крушения и катаклизмы, после чего так болела голова, что порой казалось – она раскалывает-ся. Как вспоминал Иосиф после: «В один из таких моментов яс-но пригрезилось, будто еду на автомобиле по Военно-Грузинской дороге. Вдруг дорога обрывается, и я падаю в Дарь-яльское ущелье; пролетаю толщу мутной и на удивление непо-хожей на воду реки Терек, а толщу какой-то липучей чёрной жижи. А пролетев её, оказываюсь в пустоте – вакууме, – и куда бы я ни смотрел, всюду мрак и тишина. А в канун суда над Омаром Кули я по совету кого-то из га-ража принял достаточно много спиртного, чтобы выспаться, но спал я всё равно немного. Моя растрёпанная нервная система ещё больше взбудоражилась, и я соскочил от приснившегося ужаса, стоявшего у меня всё ещё в закрытых глазах. Будто стою я за металлическим кованым забором и наблю-даю за людьми, которые находятся там, за ним. Как вдруг кто-то силой проталкивает меня сквозь решётку к тем, на кого смотрел. А те люди, которые только что спокойно гуляли, быстро меня окружили кольцом и, проходя, старались заглянуть мне в лицо. Так продолжалось недолго, пока они не забегали; а забегав, стали срывать одежду, а сорвав её, начали отрывать кожу, мясо, отламывать рёбра и напоследок стали ломать кости, раздирая на части; но самое интересное было то, что все внутренности не рассыпались и продолжали функционировать. После такого привидевшегося кошмара я вряд ли мог заснуть». Немного оклемавшись и дождавшись времени начала суда, Иосиф отправился к зданию, которое всё ещё пребывало закры-тым. В висевшем расписании начало работы стояло с 9 часов утра, а завершение – в 17 часов. Немного побродив неподалёку, Иосиф ровно в девять с толпой человек в тридцать вошёл в не-большой, но вместительный зал. Едва вошедшие участники су-дебного процесса расселись, как секретарь провозгласила: – Прошу всех встать, суд идёт! С последним словом секретаря открылась дверь, и одновре-менно с судьёй вошёл прокурор, но с другой боковой двери, где неподалёку стоял его стол. Пройдя к своему креслу, судья ска-зал: – Секретарь, доложите присутствие участников данного су-дебного процесса. – Ваша честь, весь персонал суда присутствует, а свидетели находятся в коридоре в ожидании вызова. – В таком случае уголовное дело слушается под председа-тельством судьи Миронова Евгения Максимовича, прокурора Назимова Мехти Назимовича, защиты Шарафутдинова Рената Меретовича и секретаря Ниязовой Матлюбы Ниязовны. По со-ставу отводы есть? – Отводов нет, ваша честь, – ответил прокурор. – Нет отводов, Ваша честь, – после прокурора ответил за-щитник. – Тогда прошу садиться, – сказал судья и после сказанного сел сам, – В таком случае начинаем уголовный процесс. Защита и подсудимый были в зале ещё до появления судьи и прокурора. Судья, приподнявшись, пододвинул кресло к столу и, усевшись поудобней на своё место, ударил деревянным мо-лотком по дощечке и провозгласил: – Слушается уголовное дело в отношении Омара Кули в по-кушении на убийство двадцатипятилетней беременной женщины, Акбаровой Омид Акбаровны. По происхождению – метиска из местной персидской диаспоры, работавшая маляром в строи-тельном управлении. Товарищ прокурор, вы готовы предъявить обвинительные материалы уголовного дела в адрес обвиняемого Омара Кули? – Да, Ваша честь, – вставая, сказал прокурор. – А вы готовы к защите вашего подопечного? – обратился судья к защитнику. – Да, Ваша честь, – ответил адвокат. – Имеются ли у сторон обвинения и защиты ходатайства, просьбы, какие-либо дополнения? – Нет, – в один голос ответили прокурор и защитник. – Товарищ прокурор! Прошу огласить, в чём обвиняется Омар Кули. – Ваша честь, в ходе оперативно-розыскных действий по де-лу установлено: Омар Кули, двадцати пяти лет от роду, уроже-нец Ирана, мусульманин, нелегально перешедший границу в возрасте двенадцати лет с отцом. После пропажи отца с трина-дцати лет проживал и воспитывался в семье Акбарова Акбара до восемнадцати лет; хочу подчеркнуть – в семье погибшей. Следователями прокуратуры было также установлено: вто-рого июля тысяча девятьсот тридцать второго года Омар Кули очередной раз послал своего друга Акрама к Омид за ответом по поводу её согласия стать его женой. Омид Акбарова так же, как и ему лично в первый раз, так и Акраму в очередной раз выразила отказ. Взбешённый отказом Омар Кули, бродивший ночью по городу, набрёл на тройку: Саидов Музаффар, Сахаатов Дженг и Мухамедов Ягмыр – которые пытались его ограбить, но после небольшого диалога о горе, в котором якобы пребывал Омар, они решили ему помочь, но небескорыстно. Таким обра-зом, они вступили с Омаром Кули в преступный сговор для свершения уголовных действий. Прокурор ещё долго зачитывал обвинения в адрес подсуди-мого. Иосиф впервые смотрел на это судопроизводство и думал: «Откуда у такого молодого человека столько зверской жестоко-сти и неблагодарности за то, что её родители воспитали его, как собственного сына? Или потому, что она испытывала только братские чувства?.. Ведь это жестоко не только по отношению к ней, но и бес-человечно к её любимым, родным и близким людям, которые её любили и будут любить, и которые в данный момент осиротели без её любви, внимания и ласки. Как им теперь жить? Лишь светлая память о таком ярком человеке останется, только сожаление в сердцах!» В момент раздумья судья ещё не знал о родителях погиб-шей, потому он с участием отнёсся к их чувствам. А в это вре-мя её родители находились якобы в Таджикистане на каторжных работах. Когда прокурор закончил зачитывать обвинение, судья спросил: – Обвиняемый, вы себя виновным признаёте? – Нет, не признаю, это сделали эти трое – Музаффар, Дженг и Ягмыр! – А что думает по этому поводу защита? – спросил судья. – Ваша честь, у защиты точка зрения такая же, что и у про-курора, я выскажу её по ходу судебного следствия. – Хорошо, тогда начнём допрос свидетелей. Товарищ про-курор, с кого начнём? – Ваша честь, я прошу пригласить свидетеля Маруфи Саки-ну (Софью), она подруга убитой. Сакина-Софья начала подробно рассказывать только то, что она лично знала об этой трагедии, и ни слова из того, что рас-сказывал ей Мерет. Пока Софья излагала свои свидетельские показания, у Иосифа вновь застучало в голове: «Почему меня не пускают на мусульманское кладбище, чем я могу его осквернить? Мне хочется выразить свою скорбь, мо-жет, после этого я хоть чуточку успокоюсь, а то последнее вре-мя я только пью водку; сердце, разрываясь, плачет, а на глазах – ни слезинки. А эти привратники „габрэстан‟ не понимают важности поклонения её праху». Помимо этого, привратник просветил его о следующем: «Если даже и пропустят тебя на этот „габрэстан‟, то никто не сможет показать, где её могила, а тем более, если её хоронили не родственники. Кроме того, в какое число и день хоронили твою возлюбленную, не знаешь, а хоронят здесь по тридцать, иногда и больше человек. Так что, дорогой, ничем помочь не могу, иди себе с миром, пусть прах её покоится в царствии небесном и пусть земля будет ей пухом – так у вас, у русских, говорят», – произнёс страж, охранявший покой усопших, и уда-лился в тень своего грибка. Очнулся Иосиф от своих дум, когда прокурор подсудимому задал вопрос: – Почему вы послали своего друга – Акрама, а не пошли са-ми? – Да она была упрямая, как осёл, даже разговаривать не хо-тела со мной на эту тему, ссылалась на то, что раз мы росли в одной семье – значит, мы брат и сестра, а какие мы брат и сестра? У нас отцы и матери разные. Мало того, она мне говорила, что не любит меня. Я что, прокажённый, что нельзя меня любить? Если бы она знала, как я её любил. И вообще, мусульманка не имеет права мужчине перечить, так по шариату. – Тогда почему вы со своими друзьями-подельниками дове-ли её до смерти? И не одну её, а с ребёнком; получается, убили вы двоих! – сказал судья. – Это не я, это они, я их просил её усыпить и привезти её ко мне. – Ага, значит, хлороформ вы им дали? – спросил прокурор. Омар Кули долго-долго молчал, думал, как выкрутиться, и, ничего не придумав, ответил: – Да, я же не думал, что эта тупая тройка не знает, как с этой анестезией обращаться! – Тогда ещё один вопрос задам вам. В ходе следствия вы говорили, что усопшую хотели обесчестить: тогда, мол, ей от вас некуда будет деться, и она станет вашей женой; если и это не поможет, тогда собирались запереть в доме и никуда не отпускать, пока не привыкнет. Обвиняемый опять долго молчал, видимо, придумывал, как отказаться от столь постыдного признания. Очевидно, ничего не придумав, он вдруг ответил: – Ну там же всё написано, чего ещё спрашиваете? – Значит, вы подтверждаете, что именно из таких соображе-ний действовали? – Да, да! – в истерике закричал Омар Кули. – Но ведь хотя Туркменская Советская социалистическая республика и находится в Азии, и большинство населения имеет мусульманское вероисповедание, подобные насильственные ак-ты в отношении женщин здесь запрещены законом, – вступил в разговор судья. Это не десятый и не восемнадцатый век, и мы живём в социалистической стране, а не в капиталистической, где права женщин не защищены. Теперь в нашей стране женщины раскрепощены, свободны и права у них такие же, как и у мужчин. Не могу понять: вы, мо-лодой человек, выросли и воспитывались в наши дни и в нашей стране, а твердите о каких-то законах шариата, о которых знаете в искажённом виде и понаслышке, а советских законов вовсе не знаете, хотя должны их знать в первую очередь. И судя по расследованию дела, вы нарушили закон Туркменской ССР и за это понесёте наказание. На этом судебное следствие по уголовному делу закончено. Если у сторон нет дополнений, изменений и заявлений, тогда приступаем к прениям, – закончил свою речь судья. – Ваша честь, в ходе расследования уголовного дела по этим четырём фигурантам: Омару Кули, Музаффару Саидову, Дженгу Сахаатову, Ягмыру Мухамедову, вина которых изобличена и полностью доказана, прошу определить наказание Омару Кули – десять лет строгого режима; остальным троим – по пять лет общего режима. Так Иосиф, не успев жениться, овдовел, потеряв любимую женщину и не родившегося ребёнка. На работе попросил отпуск, ему пошли навстречу, учитывая создавшееся положение, в которое он попал, и предоставили. Деньги, приготовленные на свадьбу, он начал пропивать. «Пил как сапожник» – поговорка так гласит. *** Вернёмся же за гостеприимный стол Иосифа Степановича, который продолжил свой рассказ повествованием о том, как Николай Семёнов, вернувшись из командировки тоже досрочно, быстро разобрался в ситуации и начал срочно осуществлять свой план нелегального перехода границы в Персию, где якобы уже ждёт его напарник с какими-то драгоценностями. В один из дней он собрал своих друзей-офицеров, встретивших их в день приезда в Ашхабад: – Друзья мои, время наше настало, другого такого момента не будет. Пока Иосиф запил, нам необходимо быстро сработать. Даю на всё про всё пять дней, но может оказаться и меньше. – А если он завяжет пить, тогда что? – поинтересовался Со-болев Александр Иванович. – Тогда я ему найду достойного собутыльника, настоящего алкаша, который сможет уговорить выпить с ним даже теле-графный столб. Вот с ним он и мать родную забудет – и будет пить столько времени, сколько нам понадобится. – Хорошо, тогда скажи, что мы должны делать? Когда ты приехал, сказал, что у тебя есть план, который будешь посте-пенно осуществлять, – спросил Коваль Виктор Семёнович. – Каков этот план? Раздай карты для нашей игры! – Прежде чем раздать вам задания, хочу сказать, что про-водник, который берётся нас перевести, будет здесь к концу этой недели. По его сведениям, которые он узнал от своей сестры, рабо-тающей на метеостанции Ашхабада, прогноз погоды обещают такой. К концу недели надвигается, какой-то тропический цик-лон, движущийся из Индии через Афганистан, предположительно он будет проходить полосой, захватывая нашу границу с Персией, – это самый лучший момент для перехода через границу, в противном случае придётся ждать очень долго. А если точнее, до начала осенних дождей. Это самый подходящий момент для перехода, в такое промозглое время пограничники сидят в казармах и в дозор выходят очень редко. – Хорошо, мы услышали то, что ты хотел сказать; но пока непонятно, что делать? – вновь спросил Виктор Коваль. – Тогда слушайте. Проводник просил подготовить не деньги, а золотые часы марки «Буре». Дабы не обременять вас, я уже приобрёл такие часы, вам же необходимо приобрести несколько золотых колец, чтобы было у каждого, либо золотые браслеты. – Для чего эти кольца, не могу понять? Вам не кажется, что он может завести в западню и порешить всех нас, а сам заберёт богатство – и всё шито-крыто! – теперь уже выступил Соболев. – Нет, друзья. Это на тот случай, если мы нарвёмся на засаду – это будет так называемый откуп. Во-вторых, часть золота пойдёт на обмен персидских денег – риалов, которые мы получим от проводника. Скажу вам: не нравится мне ваше настроение, какие-то вы стали подозрительные. Прошу вас, соберитесь и будьте внима-тельны. Самое главное – под занавес не наделайте глупостей. По-скольку будет дождь, необходимо экипироваться так, чтобы не промокнуть, и обуться в добротную обувь – идти придётся дол-го по каменистой, глиняной и песчаной почвам. Кроме того, та-кую же экипировку надо приготовить Иосифу, поскольку он пьёт и пойдёт с нами пьяным. По дороге от дождя он быстро протрезвеет, вот тогда нам придётся худо. Но если это произой-дёт на той стороне, тогда он не сможет вернуться назад, и ему ничего не останется, как быть нашим переводчиком с персид-ского на русский и наоборот. Вот для этого я его и беру с нами – другого выхода нет. То есть он будет работать своим языком на нас, пока мы не изучим язык фарси. – Николай, зачем нам нужен пьяный, мы что, его на горбу потащим? Давай отрезвим его перед самым переходом, – сказал Коваль. – Скажу последнее. Я вам уже не раз говорил: трезвым он не пойдёт и создаст нам немало проблем, и на горбу не понесём! Проводник идёт с двумя ишаками, один для его небольшого скарба, а второй – для Иосифа. И самое последнее: сколько, где и как будем идти, не знаю, поэтому захватите поесть на сутки – только калорийные продукты, а также воды. Вот теперь всё. Все разошлись заниматься теми заданиями, которое получи-ли, так как времени было в обрез. Дни летели быстрее, чем хотелось бы, к концу третьего дня погода начала портиться. Небо стало затягивать тучами, ветер дул непонятно с какой стороны, вздымая и кружа клубы пыли и песка, унося их куда-то в Каракумы. По договорённости все собрались в указанное время и в нужном месте, на котором Николай Семёнов объявил: – Завтра утром рано выезжаем в посёлок Душак, ближе к вечеру двинемся в путь, указываемый нам самим Господом Богом. К посёлку Душак прибыли после полудня, остановились на окраине у какой-то заброшенной хижины. Там поели из того провианта, который брали в дорогу. Едва закончили кушать, появился проводник, назвавший се-бя Атабаевым. После быстрого рукопожатия проводник достал из сумок, свисавших по бокам ишаков, туркменские здорово потрёпанные грязные халаты и замызганные папахи, сшитые из целой овечьей шкуры, и велел облачаться. Когда Соболев спро-сил: «Зачем весь этот маскарад?» Атабаев ответил: «Это маскировка. Если кто-то издали и увидит, подумают – свои люди куда-то направились». После того как все облачились в халаты, брезгливо поглядывая, а порой вздрагивая и пренебрежительно отворачивая нос от неприсущего запаха, Атабаев придирчиво осмотрел всех, и по его виду было понятно: он остался доволен. Увидев пьяного Иосифа, покачал головой и сказал: – Может, его оставим здесь, а то с ним много мороки будет в пути. – Нет, – сказал Николай. – Мы его здесь не бросим, без него не пойдём – только с ним. – Тогда сажайте его на ишака, в пути по очереди будете придерживать, а там увидим. Пойдёмте, а то скоро начнётся дождь. Мы в полночь долж-ны пройти заставы, и мне необходимо к утру вернуться: «Аллах велик – да укажет нам путь истинный и прямой, да сохранит нам жизнь от врагов наших неверных!» После этих слов проводника все двинулись в сторону грани-цы. Со слов Николая, которые он говорил, уже находясь в Пер-сии, всё было следующим образом. Ближе к потёмкам они тронулись в сторону границы, шли очень долго, молча и понуро, будто совершили нечто ужасное. А в действительности – они и совершали предательство по отношению к своей Родине, за что позже все неоднократно за-платили горькими слезами и разочарованием. В тот Богом проклятый день, но радостный для чёрта в начале пути дул слабый ветерок и по небу бежали небольшие тучки. По мере приближения к советско-персидской границе ветер усиливался, и небо всё больше и больше затягивали чёр-ные тучи. По злой иронии судьбы, в момент пересечения границы чёр-ные грозовые тучи опустились так низко, что казалось, вот-вот начнут цепляться за головы перебежчиков, а к этому времени уже дул ветер приличной силы. Через мгновение полил такой сильный дождь, словно тропи-ческий, который за десять минут промочил национальную одежду и папахи до ниточки, и беглецам в намокшей одежде казалось, что на них нагрузили по тонне груза, отчего с каждой минутой идти становилось тяжелее и тяжелее. Едва дождь сба-вил свою прыть, дал временный передых, как налетел шквал, да такой напористый, что порой сбивал с ног. Проводник, обозначив направление ветра, известил: – Это дует большой афганец, и, судя по вон той сопке, кото-рая высветилась в блеске молнии, мы в пятидесяти метрах от государственной границы СССР и Персии. Можете обернуться, перекреститься и тем самым попрощаться с Россией. Если кто-то ещё хочет вернуться – можете, пока не поздно, поскольку чуть позже будет невозможно, так как ещё немного – и мы бу-дем уже на территории Персии. А через час я вас передам пле-мяннику, он доведёт до Мешхеда. Дальше – как знаете, – за-тем, немного подумав, он спросил: – Кто-нибудь знает язык – фарси или азербайджанский? – Иосиф знает, посмотри – вон тот, который сидит на ишаке, – сказал Николай. Иосиф скорее не сидел, а лежал на животе, уткнувшись го-ловой в шею ишака; лежал, опутанный упряжью этого животно-го, чтобы не свалился, так как придерживать его всем надоело. Этот несчастный был настолько обездвижен спиртным, что даже не шевелился – это состояние безразличия иногда пугало Николая, а в пути следования, когда Иосиф начинал произносить какие-то нечленораздельные слова либо мычать, он подходил и, приподняв голову, вливал ему очередную порцию водки, кото-рую специально припас. Вот и сейчас, посмотрев в сторону спившегося влюблённого, который через несколько часов станет иммигрантом по пьянке либо поневоле, он ответил проводнику: – Ты прав, надо попрощаться с Родиной, какая она ни есть в данное время, но она – Родина! Только поменяла цвет с голубо-го на красный. А Россия и земля, на которой они росли, дружили, любили и лучшие годы жизни провели, остались те же, в одном лице, – и лишь одно слово Николай не произнёс: «служили». Он боялся произносить это слово, оно корило его совесть. «Отчизна, где похоронены их предки», – с последними сло-вами в свете сказанного о прощании с Родиной, невзирая на продолжающийся шквал, рвавший и уносивший слова куда-то вдаль. Бывшие офицеры царской армии как по команде повер-нулись лицом в сторону России и, несмотря на то что стояли в грязи по самые щиколотки, все пали на колени, кроме выше-упомянутого Иосифа, который не был офицером и не принад-лежал к «голубой крови». На такую драматически тяжёлую картину невозможно было смотреть без слёз и боли в сердце; колени и носки их ботинок утопли в грязи, полы халатов рвало то в одну, то в другую сто-рону. С одежды стоявших на коленях ручьём стекала дождевая вода, шквал раскачивал тела, словно былинки, в разные сторо-ны, только они будто ничего этого не замечали, продолжали шептать молитвы, низко опустив головы и периодически кре-стясь, после чего опускали руки, словно плети. Была ночь, в темноте невозможно было видеть их лиц из-за опущенных голов; только в момент грозового разряда в отблес-ке молнии, когда они, поднимая головы, взирали на небо и осе-няли себя крестом, на мгновенье были видны их бледные, мок-рые лица, то ли от льющего дождя, то ли от слёз. Так трое офицеров Русской Армии стояли на коленях, что-то шептали, видимо просили прощения у Бога и Родины, которой когда-то, также преклонив колени и присягая, клялись защищать её ценой собственной жизни, а в этот момент изменяли ей путём трусливого бегства. Может быть, они проклинали себя за то, что не смогли пода-вить революцию, или за то, что не смогли вжиться в Советскую власть, за то, что они – трое бывших офицеров царской России, потерявшие стыд и совесть и трясущиеся за свою поганую шку-ру, – бегут. Побросав на произвол судьбы свои семьи, предков, землю – прах и память, – изменили Отечеству, которое их пестовало, вскормило, выучило военному делу и надеялось на их мужскую доблесть и защиту. Необходимо добавить: эти когда-то боевые офицеры, бравировавшие всюду кутилы и скандалисты, пали так низко, что в итоге стоят на коленях, словно в исповедальне, и просят чего-то у того, кто никогда и никому не помог, как бы несчастный ни бил челом о землю, даже – до крови, потому что вера в Бога – это удел слабых духом людей. И никто не мог знать, о чём они молят Бога – о ниспослании ли им лучшей доли и счастья на чужбине или они замаливают грехи былые и сей-час раскаиваются в содеянном со щемящими сердцами... Вся эта драматическая сцена периодически просмат-ривалась в проблесках молний, которые разверзали чёрные толщи туч, на миг освещая землю и те же чёрные живые человеческие статуи и профиль бледных лиц молящихся. Глядя на затянувшееся прощание, проводник неоднократно просил, чтобы они заканчивали, а то скоро здесь пройдёт погранотряд с дозором. Только достучаться до них он никак не мог: они оставались стоять, словно вкопанные в землю истуканы. Содержание ГЛАВА I 8 ГЛАВА II 27 ЯЛТА, или ПРОЛОГ 27 Одесса 29 Назначение КСМУ 54 Шкатулка княгини Барятинской 56 Работа в КСМУ Александровска 61 Нападение банды на поезд 65 Пленение и расстрел 70 НЭП 73 Фатальная встреча 74 Абреки 86 Дороги и красоты Кавказа 88 Скоротечная любовь 93 Баку 95 Апшеронский порог 108 Каракумы 116 Предтеча 118 Скоротечное счастье и катастрофа 127
    9 февраля 2018 г. 14:09
Внимание! Фотоконкурс!